Чтение онлайн

— Ладно, прикажу, — отвечала девушка.

Но не уходила. Смотрела то на бригадира, то на стоящий в углу бюст Тимирязева.

— Чего ты? Иди, все пока.

— Уж больно студено, Андриан Кузьмич. Вчера хворост рубили — прямо поморозились все.

— Ничего, ничего, Аннушка. На работе человек никогда не простынет. А ты как думала, хлебушко-то кушать, не слезая с печи? — ласково говорил Брежнев.

Аннушка уходила. Но в сенях задерживалась, поворачивалась к двери: «Чтоб тебе, старому кочету, пусто было! И так народ отощал, а он дня передохнуть не даст. Нет, надо к

Данилычу переходить, а то к Камынину».

И другие колхозники ворчали и тоже грозились уйти из бригады.

Но из семидесяти трех человек ушел только один, звеньевой Поплевин. Да и тот, как подошла весна, стал проситься обратно. Но Брежнев не принял.

— Нет, голубь. У меня работа, а у Александра кадриль. А ты, видать, до танцев охочий. Крутись уж там.

Одно не нравилось колхозникам в Брежневе: почему это он никогда не поделится своим опытом и знаниями с другими бригадирами и звеньевыми? Никогда не расскажет народу, что придумал, почему делает так, а не иначе, как будет проводить сев.

И Торопчин не раз говорил об этом с бригадиром.

Но Брежнев обычно отвечал:

— А вдруг оно плохо получится? Тогда кто виноват будет?.. Опять Андриан Кузьмич?.. А главное, Иван Григорьевич, никакого в моей работе секрета нет. У нас наука-то ведь не в шкапу заперта. Возьми сам книжку и поинтересуйся.

Но некоторые люди поступали иначе. Не приставали к Брежневу с расспросами. Знали они отлично характер старого бригадира, знали и то, что разговорами у него ничего не выудишь. А главное, то, что делалось в его бригаде, — делалось на глазах. Разве от народа что спрячешь? Ну и руководствовались примером.

Та же Коренкова: расставит зимой Брежнев щиты шахматным порядком — глядь, а на другой день и у Марьи Николаевны так стоят; выйдет, как начнется потайка, вторая бригада снежные валы по полю прокладывать, а через час и в первой то же самое делается; начнет Брежнев подкармливать озими навозной жижей или торфяной крошкой, смотрят — и Коренкова на поле выходит с бабами, и тоже подкормку везут.

А в результате хлеба в первой бригаде никак не хуже.

Не нравится такое Андриану Кузьмичу. Ведь все-таки каждому человеку лестно быть впереди всех, почетом да уважением пользоваться. Нет-нет, да и скажет Брежнев Коренковой ласково:

— Умная женщина ты, Марья Николаевна, а поступаешь, как попугай — несамостоятельная птица. У той своих-то слов нет, так чужими пользуется.

Но Коренкову разве смутишь!

— И вот уж неправда, Андриан Кузьмич! Да я еще на той неделе подкормить хотела, да ты меня упредил.

— Грешишь! На той неделе рановато было, милая.

— Потому и задержалась, милый.

Но Коренкова была не попугай — глупая птица. И не только чужим умом жила.

Заимствовала она, конечно, от Брежнева порядочно, зная, что зря, на авось, Андриан Кузьмич делать ничего не будет. Но не без толку. Недаром все-таки она в его же бригаде два года проработала звеньевой. И только на третий сама бригадиром стала.

Да и агроном Викентьев, как приедет в колхоз, обязательно остановится у Коренковой.

Радушно примет его Марья Николаевна, хорошо угостит, но спать рано

не уложит. Чуть не до свету затянется беседа. А все о чем? О хлебе — известно.

И ведь утерла нос знаменитому бригадиру въедливая бабёнка! В сорок пятом году вызвала его на соревнование и обошла. Чуть не на центнер с гектара больше сняла пшеницы и на полтора центнера — проса. Правда, по ржи Брежнев вперед вышел, но на самую малость.

Это ли не обида?

Унесла Коренкова знамя из брежневского кабинета, да еще и утешила:

— Ничего, Андриан Кузьмич, зато по гороху ты нынче силен!

Горох у Брежнева действительно из годов уродился. Но по нему не соревновались. Не главная культура.

После этой фразы Коренковой, которая долго, всячески видоизменяясь, гуляла по селу, Брежнев целый год видеть не мог горохового супа.

Правда, на следующую осень знамя опять вернулось во вторую бригаду, но тогда бригадиром в первой была уж не Коренкова, а Шаталов.

Почему так получилось — почему сняли с бригады такую женщину, никто понять не мог. До сих пор недоумевают колхозники.

Одни говорили, что Коренкова отпросилась сама. Видели, правда, все, что за месяц до того Марья Николаевна совсем переменилась. Скучная стала какая-то и о делах бригады перестала беспокоиться. А другие — что надо было пристроить на хорошую должность хорошего человека — Шаталова. Гремел тогда Иван Данилович по селу!

Факт тот, что, когда вопрос о замене бригадира обсуждался на правлении колхоза, активно воспротивился этому, пожалуй, один человек — Андриан Кузьмич Брежнев. Заботился он, конечно, и о делах колхозных. Но, может быть, еще больше жаждал реванша. Не мог Брежнев смириться с тем, что обошла его, знаменитого бригадира, бывшая его звеньевая и ученица. Да и фраза «по гороху силен» никак из памяти не улетучивалась. Ничего сразу не ответил Коренковой Андриан Кузьмич, услышав такие обидные слова, но подумал: «Подожди, милая. Я тебе отвечу. Ты у меня на этом самом горохе десять лет будешь сидеть!»

И вот наступило время, когда Брежнев получил возможность «расквитаться»: вновь стала бригадиром Марья Николаевна Коренкова.

Все колхозницы чувствовали, да и примечали по поведению обоих бригадиров, что «опять первая со второй схлестнутся». Трудное, правда, время, и нелегко поднять народ на соревнование, ведь для этого надо преодолеть не только недостатки и в тягле, и в инвентаре, и в удобрениях, но и победить равнодушие во многих людях, а в некоторых — и апатию. Не только ведь землю истощают и сушат война и засуха.

Горькое разочарование принес Федору Васильевичу Бубенцову первый день сева. Да и Торопчину тоже, хотя Иван Григорьевич, не будучи столь самоуверенным, как председатель, и не рассчитывал сразу на большой успех. Но обидно, очень обидно, когда с первого же дня начинает срываться так хорошо, кажется, рассчитанный и подкрепленный тщательной подготовкой план, когда колхозники, еще вчера давшие торжественное обещание, сегодня обнаруживают непонятное равнодушие. Своей же пользы не понимают люди!