Йоль
Шрифт:
Вода постепенно смывала ледяное оцепенение, зубы перестали стучать. Я потихоньку оттаивала, и меня согревал не только жар воды, но и тепло его тела, к которому я невольно прижалась спиной. Он вздрогнул, но не отпрянул, приняв мою тяжесть. Вода стекала по нам обоим, смывая грязь, кровь и ужас этой ночи. Мы стояли в странной, вынужденной близости, не испытывая ничего, кроме истощения и смутного чувства, что только вдвоём можем противостоять тому мраку, что поджидает за стенами этого дома.
Когда кожа окончательно порозовела и согрелась, Фенрир выключил воду. Он помог
Он вздрогнул, как от прикосновения раскалённого железа.
— Это сделал тот монстр? — тихо спросила я.
Он помедлил с ответом, вытирая мою голень.
— Мне повезло, — наконец произнёс он. — Могло быть хуже.
— Давно оно там живёт?
— Всю мою жизнь. И намного дольше.
Он поднялся, убрал полотенце и повёл меня обратно в спальню. Быстро и умело разжёг камин до яркого пламени, потом достал из шкафчика в ванной объёмную аптечку и вернулся ко мне. Я сидела на краю его кровати, согревшаяся, но в мокром нижнем белье, чувствуя себя жалкой и разбитой. Он поставил аптечку рядом и открыл её. Внутри лежали не просто пластыри и бинты, а баночки с густыми мазями, склянки с тёмными жидкостями, пинцеты, хирургические ножницы и даже щипцы. Мысль, что он сам не раз обрабатывал себе раны, заставила меня содрогнуться. Я посмотрела на свежие ссадины на его торсе, на синяки, и представила, какую боль он испытывал, стоя со мной под почти кипятком.
Он встал на колени передо мной, и его тёплые пальцы легли на кожу вокруг раны. Он осторожно надавил, проверяя целостность рёбер.
— Повезло, — констатировал он. — Трещины нет, но болеть будет знатно. Глубоко вдохни.
Я подчинилась, и он, пока я была занята дыханием, быстрым движением приложил к ссадине марлевую салфетку, щедро смоченную перекисью. Рана вспенилась белой пеной, и я закусила губу, сдерживая вскрик. Его вторая рука легла на моё колено — твёрдое, ободряющее прикосновение.
Затем он взял другую салфетку и нанёс на неё несколько капель йода.
— Снова дыши, — скомандовал он, и, пока я делала глубокий вдох, одним точным движением обработал йодом края раны. Жжение заставило меня дёрнуться, но его рука на колене удержала меня на месте. — Всё, самое неприятное позади.
Потом он достал одну из глиняных баночек. Когда он открыл её, воздух наполнился сладковатым запахом мёда и горьковатым ароматом трав.
— Что это? — спросила я, наблюдая, как он зачерпывает мазь пальцами.
— Моя личная панацея. Заживляет в разы быстрее любого аптечного средства.
Он ловко, подушечками пальцев, нанёс густую прохладную мазь на всю поверхность ссадины. Она тут же смягчила жжение, и я с облегчением выдохнула. Затем он наложил чистую марлевую салфетку и умело обмотал мой торс бинтом, надёжно зафиксировав повязку.
После этого он пристально
— Не двигайся, — приказал он, смачивая новую салфетку перекисью.
Он аккуратно обработал ссадину на скуле — след от удара веткой. Я и так не считала себя красавицей, а сейчас и вовсе почувствовала себя уродиной. Но он, будто прочтя мои мысли, произнёс, не отрываясь от работы:
— Шрама не будет. Не забивай себе голову ерундой. Но даже если бы и остался... — Он закончил с перекисью и взял мазь. — Ты всё равно была бы красивой.
От этих слов по моей коже пробежали мурашки, и я смущённо отвела взгляд. Он аккуратно нанёс мазь и на лицо, его прикосновения были удивительно нежными для таких грубых рук.
Потом он поднялся, подошёл к шкафу и достал оттуда большую клетчатую рубашку из мягкой фланели.
— Сними бельё и надень это, — сказал он, протягивая её. — Нужно как следует согреться.
Он отвернулся, давая мне уединение. Я, краснея, поспешно сняла промокший лифчик и трусы и надела его рубашку. Ткань была грубоватой, но тёплой и пахнущей им — дымом, лесом и чем-то неуловимо мужским.
— Эти люди в лесу... — начала я, застёгивая пуговицы дрожавшими пальцами. — Они же местные. Я видела Мартина и того урода, Ганса.
Фенрир стоял ко мне спиной, глядя на огонь в камине.
— Они поклоняются Ему. Считают его защитником этих мест.
— Защитником? — с истеричной ноткой в голосе переспросила я. — Как эта тварь может быть защитником?
— Они приносят ему жертвы. А он, по их мнению, дарует урожай и отводит от деревни опасных зверей.
— Но почему же он тогда нападает на людей?
— Он нападает не на всех, — Фенрир повернулся, и в его глазах я увидела тяжёлую, древнюю усталость. — Только на тех, кто против его обитания здесь. Кто нарушает древний договор.
— То есть... на тебя? И других обитателей этого дома?
— Да. Мы считаем это верование осквернённым и опасным.
— Но они же приносят в жертву животных! — попыталась я найти хоть какую-то логику в этом безумии.
Фенрир помолчал, и тишина в комнате стала густой и зловещей.
— Они приносят не только животных, Элинор.
Ужас снова охватил меня. Пальцы задрожали на пуговицах.
— Они... приносят в жертву людей? Постоянно? Но как? Они же не любят чужаков... Как они до сих пор не выродились от таких жертвоприношений?
— Оно просыпается только в канун Йоля. Тогда же и приносятся жертвы. У нас с жителями деревни был негласный договор — делать это только в определённое время и не больше одной человеческой жизни в год. Так можно было контролировать его пробуждение и силу. Но Мартин... Мартин не так давно возглавил жителей и решил поступить иначе. Они разбудили Его раньше срока. И теперь он голоден и неконтролируем.
Всё это было за гранью добра и зла, за гранью здравого смысла. Но одно меня странным образом успокаивало: я не была сумасшедшей. Всё, что я видела и слышала, было реальным. И я была не одинока в этом знании.