Я вернусь
Шрифт:
— Успокойся, мальчик, — перебила Петрония. — Разумеется, я поняла, кто убил Палатина. Но, видишь ли, министр не совершил преступление по той причине, что завтра раб всё равно должен был умереть.
Повисла тишина. Двое рабов подняли Доминика и понесли в сторону комнат старейшин.
— По… почему? — непонимающе спросил Исхак.
«Она обманывает меня! Как и Квинт! Они заодно!»
Старуха тяжело вздохнула. В её глазах появились печаль и смирение, смешанные настолько, что, как в комке глины, не различишь,
— Семь анимамов назад Палатин убил маленького раба, — сказал Квинт, даже не смотря на мальчика. — А Доминик стал свидетелем убийства. Думаешь, слуга набросился на него только из-за того, что вы ушли? Ошибаешься, малец. Он лишь нашел повод для атаки. Поверь, если бы я не оказался рядом, он втянул бы и тебя.
— Откуда ты знал? — спросил Исхак. — Мы только вчера прибыли!
Квинт загадочно улыбнулся.
— От меня, — заявила Петрония. — Я обо всём рассказала ему, когда министр попросил найти тебе хорошие покои.
«Это невероятно!»
Накатила волна жара, ударила в лицо, затем сердце сжалось от боли, трепыхнулось и замерло.
— Я следил за вами все утро, малец. Неужели бы позволил тебе умереть, а? И где мое спасибо?
Исхак не знал, что ответить. Лишь обнял согнутые ноги и уткнулся лицом в колени, плача. Треклятая дрожь не прекращалась, он ощущал себя ничтожным и беспомощным. Вся его жизнь с самых ранних хакима была наполнена болью! Он, дурак, рассчитывал, что как только выберется на поверхность, то и страдания прекратятся. Трижды ха-ха! Всего лишь второй анимам тут, а уже вляпался в неприятности.
Даже самые-самые первые воспоминания связаны с горем! Исхак никогда не забудет, как оказался с Кахси в какой-то огромной комнате, полной таких же хнычущих малышей. В руках он держит вырезанную из кости фигурку то ли бога, то ли воина… Единственное, что осталось от родителей. Затем в комнату входят двое мастеров и четверо женщин, принимаются раздевать детей, а взамен давать астульские робы… Конечно же, у него отобрали игрушку!
Казалось бы — глупость. Но как же ярко это впечаталось в память!
Последующие хакима стали настоящей проверкой для него! Испытания тьмой, испытания видениями, испытания состраданием… И конечно же, момент, когда всех служек разделили на демортиуусов и будущих мастеров!
«Мне не хватает тебя, Кахси».
— Труп я уберу, министр, — донесся до Исхака голос Петронии. — И уже попросила свою подругу сходить за лекарем, хотя сейчас все они в покоях Владыки. С Домиником всё будет хорошо. Я уж прослежу.
— Я пока отведу мальчика, — сказал Квинт.
«Убирайтесь всё прочь! Не смейте прикасаться ко мне!»
Почувствовав, как на плечо легла тяжелая ладонь, Исхак дернулся, но его тут же схватили и поставили на ноги. Тогда он сильно зажмурился.
— Ты уже не ребенок, малец. Пойдем в покои. Тебе надо отдохнуть.
— Я
Крепкие пальцы Квинта схватились за подбородок, подняли голову. Слезы текли по щекам, оставляя неприятный влажный след.
— Открой глаза.
— Нет!
— Малец, сейчас сестра Доминика нуждается в тебе, — министр произнес это таким голосом, что страх и дрожь разом вышли из Исхака, словно их никогда и не было. Дыхание перехватило. — Вот так лучше. Впредь старайся не реветь, малец. Пойдем.
«Я не могу, не могу!»
Открыв глаза, Исхак бросил взор на тело Палатина. Казалось, веки трупа набухли; из левого уголка рта до уха засохла неровная линия крови, в странном сиянии коридора казавшаяся черной. Кожа приобрела синий оттенок. Покойник выглядел, как кусок сырого мяса.
Хотелось убежать подальше от людей — туда, где никто не поймает. Где можно забиться в самый тёмный угол, свернуться там в позе зародыша и ни о чем не думать. А еще лучше заснуть.
— Здесь не на чего больше смотреть, — заявил Квинт и, положив руку на плечо Исхака, повел его в сторону покоев королевского замка.
— Мы сейчас уберем труп, — сказала Петрония с таким видом, будто ничего и не произошло.
Министр лишь кивнул.
«Лучше бы я сдох тогда в Юменте! Надо было броситься на выручку мастеру Преномену, а не глазеть, как его убивают! Слабак! Ничтожество!»
Они шли дальше, дальше, в самую глубину коридора. Выбивающийся из камней голубоватый свет сменился белым дрожащим пламенем жар-камней, вставленных в металлические треножники. Господствовала гнетущая тишина.
— Послушай, мы должны поговорить, малец. Мне кажется, ты так с астульской школы до конца и не осознал одну простую вещь.
— Какую же? — прошептал Исхак. Язык не слушался, а в горло словно насыпали песка.
— Что не существует белого и черного. Понимаешь, в мире не бывает абсолютного добра или зла. Всё относительно. И чем быстрее ты это поймешь, тем проще станет жить, — сказал Квинт, даже не смотря на мальчика. — Стал ли я плохим после того, как задушил слугу? Нет. Стал ли я мучеником после того, как мне проткнули мечом грудь? Или после того, как я провел в подземных казематах некоторое время? Нет. И остаешься ли ты добрым, Исхак, если в жизни никого не убьешь? Вдумайся.
«Не поддавайся на его провокации».
Хотелось остановиться и посмотреть в глаза Квинту, но что-то заставляло идти вперед и пялиться на белые мраморные плиты.
— А если девушку прижал в темном углу убийца… разве это не проявление зла? — спросил Исхак. — Или когда из недр земли вылезают монстры Универса?
— Возможно, дети убийцы голодают. И он пошел на преступление ради того, чтобы их прокормить. Тем более нельзя объяснить действия бога. Он руководствуется не желаниями, а исключительно логикой.