Вурди
Шрифт:
Интересно было бы поглядеть…
Что они прикрывали бы, а?
Но самое смешное начиналось потом.
Они ведь ничего не соображают поначалу.
После того как обернутся в человека. Из горшка.
Они мотают своими патлатыми головами, морщатся от яркого света. Они не понимают, что произошло. Они не помнят своих имен. Они смешные и жалкие. А когда вдруг видят перед собой страшную маску, то…
Вот где таится настоящий страх!
Он был очень умен, тот, кто придумал эту игру. Когда-то очень давно. Когда люди еще помнили о вурди, еще боялись его. Только теперь Гвирнус
— Ай-я, ты? — с трудом ворочая непослушным языком, спросил Гвирнус, уже зная, что нет рядом никакой Ай-и, жены, а есть что-то лесное, страшное, настоящее, потому что ни он, ни жена, ни дети — никогда — не играли — в эту — игру…
Звук человеческого голоса. Он был не таким уж страшным. Однако вурди вздрогнул. Человек жив, а значит, опасен. Вурди слаб, а значит…
Бежать?
Но куда?
Дверь заперта. Вурди помнил это.
Бум! — еще одна кружка с грохотом покатилась по полу. Кружка-сороконожка…
Однако теперь оборотню было не до нее.
Он дернулся из всех сил, пытаясь оттолкнуться от большого мягкого тела, что лежало рядом с ним. Попытался привстать, и ему почти удалось это, однако лапы вдруг подогнулись, и, потеряв равновесие, зверь кубарем скатился с лежанки. Упал на пол, больно ударившись тощими ребрами о доски. Перевернулся на брюхо, пополз было к двери, но тут же опомнился, ибо невесть откуда из глубин прошлой жизни всплыло: полутемные сени, плетеные тапки, женская рука, торопливо закрывшая дверь на крючок.
Он помнил эту руку.
Этот крючок.
Но главное — руку.
Его?
Вурди хватило сил поднять голову, и он наконец увидел лежавшего на лежанке человека.
Человек — большой, сильный, живой — чуть приподнялся на локте и смотрел на вурди.
Они смотрели друг на друга.
Они боялись друг друга.
Рука человека (вовсе не та, что запирала дверь на крючок) вдруг неуверенно поползла к голенищу сапога, и вурди догадался: человек ищет большой острый коготь, который лежит под столом. Пускай. Вурди оскалился, показывая, что и у него есть чем защитить себя; как раз в этот момент рука человека дотянулась до голенища и, не обнаружив желаемого, сжалась в кулак. Рот человека открылся.
— Вурди меня сожри! — выругался человек.
Вурди не понял его. Но удивился. Ибо голос человека (такого сильного, большого) оказался тихим и слабым. Да и движения человека были неловкими, чересчур медленными; откуда-то, из другой жизни, вурди помнил, как быстр и опасен может быть этот человек. Даже тогда, когда в руке у него нет длинного сверкающего на солнце когтя. Нет странной изогнутой палки, которая плюется маленькими блестящими клыками, насаженными на короткие палки с птичьими хвостами, — фьють! фьють! — откуда-то из другой жизни вурди помнил этот звук.
Оборотень невольно вздрогнул. Оглянулся на занавешенное тряпками окно: да, прыгнуть сквозь них, сквозь рвущуюся полупрозрачную чешую слюды — туда, где нет этих мерзких запахов человеческого жилья, где пахнет лесом, солнцем, землей…
Снегом… (Откуда-то, из прошлой жизни, вурди знал, что за окном зима).
Ее было слишком много — прошлой жизни, — вурди зарычал, словно пытался напугать не только этого странного человека на лежанке (он был ему смутно знаком), но все то, что невесть как начинало
Только теперь вурди попытался встать.
Непослушные ноги разъезжались, скользили по полу…
— Что, испугался? — Человек помахал палкой перед собой; вурди снова не понял его слов, но удивился злобе в его голосе. И эта чужая злоба придала ему сил. Он кое-как поднялся, попятился к стоящему возле окна столу. Человек бросил быстрый взгляд на зверя, на стол, увидел что-то стоящее на столе, сморщился:
— А это еще что такое? Что она туда налила?
Покачнувшись, оперся свободной рукой о стену.
Усмехнулся:
— Вот ведь. Не держат. Ходилки-то. Повезло тебе, да.
Вурди зарычал.
— Ага! Понимаешь! — уверенно сказал человек и снова потянулся к дверному косяку. «За ними. Короткими палками с птичьим хвостом», — понял зверь, подобравшись для прыжка. Он не собирался нападать. Сейчас он хотел одного: бежать. Бежать как можно дальше. Запрыгнуть на стол. Сорвать с окна дурацкие тряпки. Разорвать когтями слюдяную лужицу. И… Вурди неуклюже прыгнул, какое-то мгновение казалось, что ему удастся заскочить на стол, но силы прыжка хватило лишь на то, чтобы на пол-ладони подняться над полом. Челюсти зверя лязгнули об угол стола. Вурди глухо взвыл, упал на задние лапы, кое-как развернулся в воздухе. Увидел, как человек насмешливо поднимает кривую палку, заправляет в нее другую, с птичьим хвостом, как злая усмешка искажает его рот.
— Шалишь, братец. Эти-то не порченые. Сам я их делал. Сам.
— Сам, — повторил Гвирнус, чувствуя, что пол под ногами ходит ходуном. Дом раскачивался. Перед глазами расплывалось что-то огненно-красное. Путь от лежанки до двери отнял слишком много сил. Еще труднее было поднять непослушную руку, снять с гвоздя смастеренный для Райнуса лук. Поднять другую руку и взять короткую с аляповатыми перьями стрелу. Пальцы не слушались Гвирнуса, и стрела упрямо не хотела ложиться в приготовленную для нее ложбинку. Там. На древке лука, которое показалось нелюдиму горячим. Очень горячим. Оно обжигало ладонь, жар бежал от ладони к кисти, от кисти к локтю, от локтя к плечу… Гвирнус едва не выронил лук, но что-то подсказало ему: дело не в оружии — дело в нем самом. Тогда стало легче. Дерево перестало обжигать, стрела наконец легла в проложенное для нее русло.
Борясь с собственным телом, охотник не выпускал из виду волка. Оборотня. Вурди. Охотник еще никогда не видел обычного волка в человеческом жилье. Охотник был уверен — волк, оборотень, вурди пришел за ним.
«Странный волк», — подумал нелюдим.
Волк, который, как и он, Гвирнус, едва держался на ногах. Волк, который лежал рядом с человеком, когда тот не мог защитить себя. Волк, который не тронул его… Или?
Страшная догадка обожгла сердце нелюдима.
Он покачнулся и, чтобы не упасть, оперся локтем о стену.