Вслух
Шрифт:
Мне внезапно открылось, и дыхание от этого стало свободным и лёгким, что не было в ней ничего настоящего. И ничего нормального не было в ней. Только какое-то бесконечное, тягучее шуршание в полутьме. Мне бы уйти. От ее ночного бормотания и шороха страниц. И голос ее тем утром был тихий, грудной.
Она стояла на кухне в футболке, из-под которой выглядывали ее ягодицы. И это было лишь цитатой из какого-то кино. Из множества фильмов. И тело ее было лишь цитатой прошлых тел. И не самая лучшая копия. Все было книжное в ней, наносное.
***
Мы ехали на дачу к моему другу, и он хотел переспать с моей подругой. Отец говорил, что в кино всегда есть главная героиня и ее подруга. Да, папа, ты был прав. Ты так долго был центром моей Солнечной системы, я думала, что я в ней хотя бы Юпитер, но Катя стала твоим Солнцем, а я оказалась Плутоном, который даже не планета.
Я поняла, что любовь – моя любовь, – ничего не стоит. «Пожалуй, они правы, помещая любовь в книги. Пожалуй, только там ей и место».
Я сказала:
– Судя по количеству собравшихся, у нас тут четыре всадника Апокалипсиса.
Это конец истории. Мне не обидно, папа. Просто я чувствую, как умираю.
***
Марго – длинные волосы, карие глаза. И улыбалась так хорошо.
Распахнул перед Алисой дверцу машины. Она устроилась на переднем сидении. Говорит:
– Судя по количеству собравшихся, у нас тут четыре всадника Апокалипсиса.
Надоело. Смотрел всю дорогу через зеркало на профиль Белоснежки. Видел, как дрожит в улыбке уголок ее губ.
***
Я еще помню запах дыма от мангала. Как они вошли в дом и, как в кино, медленно-медленно затворилась дверь. Как остановилось сердце. Зачем ты это делаешь, дорогая? Глупости не стоит делать даже от скуки. Я еще помню, как решила стать главной героиней. Пошла по дорожке к дому, к крыльцу, к закрытой двери. И мне это совсем не понравилось.
***
Распахнулся прямоугольник двери. Даже поза ее в дверном проеме была киношной. Позёрка. Прислонилась к косяку, усмехнулась коротко. Какое-то немое кино. Притянул к себе отступившую на шаг Маргариту.
– И вот уже в саванне расцветает новая любовь. – Ничего лучше ей на ум не пришло, только дурацкий мультик.
Увидел, как она вперилась взглядом в Маргариту, почувствовал, как у той задрожали плечи.
– Да, Бэмби, я тоже плакала, когда охотники застрелили твою маму.
Нашёл ее у мангала.
– Ладно, не начинай. Я не могу сделать тебя счастливой. Знаешь почему?
– Потому что ты самонадеянный мудак? Я не хотела быть с тобой. Я просто не хотела быть одна. – Отвернулась. Заметил, что щека у нее мокрая.
– Слушай,
– Легко. Но зачем ты выбрал самую пошлую?
Она ушла. А рядом со мной поселился призрак.
Примерно через месяц я перестал мечтать о розовом Кадиллаке. Через два выбросил подаренную ею открытку, где матрос на Таймс-сквер целовал медсестру. Уже в воздухе перестало пахнуть ее старомодным «Опиумом», но я продолжал спать на левой стороне кровати.
Расстрелял на пикнике ее плюшевого медведя. Было весело, кстати, пока на отстрелянную лапу не села бабочка, как в кино. Спрятал лапу в карман. Передарил оранжевый галстук, всех котов называл Бегемотами, по пятницам звал друзей на «немного Гэтсби». Посоветовал соседу назвать собаку Банга. На море думал о марлине и о гаитянках, об их карамельной коже и о том, как хорошо с карамелью мороженое. А от мороженого думал о снеге и Синильге и слышал ее голос:
– А хочешь, я в тебя залезу, и ты с ума сойдешь?
Голос, вот что было настоящего в ней. По нему я по-настоящему скучал.
В черном плаще, с наброшенным капюшоном, решительной быстрой походкой, я вышел к качелям, где впервые увидел ее. Я был уверен, что найду ее во дворе. Я шел, чтобы сказать ей всего одно слово. Вслух. С надеждой.
Мальчики
Сколько она их видела разных. После того, как повзрослевшая, лежала в кукурузном поле, и кожу саднило от мелких порезов, оставленных острыми кукурузными листьями. Так бывает, когда бежишь по полю, и стебли секут незащищенную кожу. После того, как небо смотрело на нее из Колькиных глаз, таких прозрачных и синих. И в них отражалось ее смеющееся лицо и длинные, острые листья высоких стеблей кукурузы.
– Танюш, ты же меня подождешь? Подождешь? – Голос его совсем мальчишеский, и такие взрослые, уверенные руки.
– Подожду. Подожду. Возвращайся. – Кожа его была соленой на вкус, и от нее пахло ветром и полем.
А потом он сам стал полем. Где-то далеко, в другой стране. Незнакомое, мужское слово, каким называют металлическое зло, превратило его в небо, в поле, в песок и камни, навсегда. Какие-то чужие птицы собрали то, что осталось от его формы и законопатили свои гнезда, они собрали то, что от него осталось, и накормили своих детенышей.
Сколько она потом их видела разных, но все они были похожи на солдат, которые вернулись домой с войны. И каждому нужна была еда и женщина. Сколько глаз смотрело на нее, сколько их хотело видеть ее на каблуках, в кроссовках, в платьях, в джинсах. Сколько пачек сигарет они оставили в ее доме. Сколько она видела лиц, целовала губ, слышала историй. И тесно прижавшись щекой к щеке, шептала в ухо то, что выносила на поверхность услужливая память: «Ты, бешеный! Останься у меня, ты мне понравился; ты Дон Гуана напомнил мне».