Вслух

Мы ехали на дачу к ее другу. И я хотел переспать с ее подругой. Потому что она меня выела до донышка. Не подруга, нет. Алиса – женщина из кроличьей норы. В ней был яд, как в Нагайне из сказки про мангуста. Спроси меня об этом два года назад, я бы эту историю и не вспомнил.

Познакомились мы дня через три, как я переехал. Во дворе. Это больше подходит детям. Но так уж вышло. Я курил на скамейке, а она качалась на качелях, наблюдая за трехногой собакой, которая с осторожностью скакала от куста к кусту: раз-два-перерыв-три. Она сказала: «Здрасьте». И голос у нее был низкий такой. Тягучий, глубокий, как болото, в котором я сразу увяз. Платье на ней

такое было – треугольником, с широким подолом, как колокольчик. И из-под подола – ноги, как у колокольчика язычок. Короче, колокольчик, голос, собака эта. Я говорю:

– Болеет? – И на собаку киваю.

Она кивает в ответ: «Да».

Я говорю:

– Жалко.

Она головой мотает: «Нет».

Это потом она мне рассказала про Лоуренса и про дикое существо, которое там типа себя не жалеет. Ее и караулить не надо было. Что ни вечер – она на качелях. Глазищами шарит по двору. Качеля скрипит. Ну, я и подошел. А чего нет-то? Качается, волосы взъерошенные – чисто воробей. Голову на меня задрала, смотри, молчит. Видал я таких. Подкачнул ее слегка. Скрипит качеля.

– Отойди, Александр, ты загораживаешь мне солнце. – Говорит.

– Вообще-то, Николай.

– Вообще-то, Диоген.

С качели спрыгнула, в ключицу мне пыхтит, говорит:

– Пошли, посмотришь, как я живу.

В доме у нее все было завалено книгами, афишами и фотографиями – на столе, на полу, на стульях. Пахло табаком и грушами.

Мы пили два дня. И на исходе вторых суток я трахал рыдающую женщину. Ее слезы размазывались по моей шее, ступни шлепались о мою задницу. Ничего из этих красивых фильмов. Потом, я еще не вынул, а она смеется:

– Все время хочется заняться любовью, но какая-то ебля получается.

Короче, конченая дура. Я говорю:

– Чего ревела-то?

– Не переживай, это почти из Фаулза.

– Из чего?

– Из «Волхва».

По губам моим губами шоркнула, с дивана соскользнула – лохматая, плечи, позвоночник, только зад мелькнул в дверном проеме. Зашумела в ванной вода. Дверь не закрыла. Натянул футболку, джинсы, носки. Нашел трусы под столом, засунул в карман. Сел под дверью. В голове похмельно гудел ее подол-колокольчик. Вода шумит. Она молчит. Я молчу. Встал, вышел во двор. Тихо, утро еще, свежо, прохладно. Пахло в воздухе водой. А от рук ею пахло.

***

Мой отец всегда любил кино и книги. Его никогда не смущали несуразности сюжета. Он говорил: «Я благодарный читатель. Все может быть».

Я забрала все, что от него осталось. Книги, афиши, фотографии, журналы. Не хотела, чтобы это осталось у нее. Ладно, ладно, она хорошая, эта Катя. Я еще помню, как отец полюбил ее. Но первое, что я сделала после похорон – сложила все в коробки. «Спасибо, Катя. До свидания, Катя». Я укладывала книги в коробки корешок к корешку, возводила бумажные стены. И словно мне оторвало руку. Или ногу. Или что-то еще очень важное оторвало. Книжный замок в коробке – части тела за его стеной. Словно я вдруг оказалась в самом центре разорвавшего меня торнадо. «Смотри-ка, Тотошка, мы уже не в Канзасе». Ужасное что-то скребло горло. Наверное,

голос.

Мы больше не сможем читать друг другу. Где-то в воздухе еще звучат наши голоса. Они еще здесь, но еле заметный сквозняк размазывает, истончает, уничтожает все то, что осталось от нас. «Это голоса наших умерших друзей или всего лишь граммофон?» Я возвожу замок из книг. И все еще слышу, как Катя шелестит на кухне. Я слышу дзыньк тарелок, бряньк приборов, бульк бульона и плюх овощей. Я еще слышу, как читаю из Фолкнера, как он просил: «Пожалуй, они правы, помещая любовь в книги. Пожалуй, только там ей и место».

Он останавливает меня еле заметным движением кисти. Шелестит губами: «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен…» Я видела, как он замер. Я слышала, как он вдохнул. Я почувствовала, как он умер. Как Катя встала в пороге и как распрямились ее плечи. Я унесла с собой последние долгие-долгие четыре года, свое детство и свое одиночество.

***

Возможно, всё это произошло из-за маленьких родинок на ее животе, которые складывались в созвездие Кассиопеи. Но то, что случилось со мной, можно назвать космическим приключением. Влюбленный человек нелеп, особенно в нелюбящих глазах. Иногда я думал, что не любить ее – так приятно, ведь это так страшно, больно и несчастливо. Поиски оттенков смысла ее слов, угадывание разницы в уровне вскидывания бровей, угол поднятия плеч, расположение ее тела в постели. Это было, как мухе увязнуть в меду – сладко, но умираешь. Каждый раз, когда ночью она укладывала свою голову на мой живот, я замыкал себя в каземат ложной надежды. Каждый раз, когда она склоняла голову к моему лицу:

– Возлюбленный мой принадлежит мне, а я ему. Он пасет между лилиями.

Я думал о том… Я думал…

И каждое утро натыкался на ее холодный взгляд. Словно это не она нынче ночью выгибала спину: «Я нарцисс Саронский, лилия долин». Я был как зверь, попавший в капкан ее слов, всего того, что она читала вслух. Бесконечно. Мне это не особо и нравилось, но без этого она не могла заснуть. Она устраивалась клубком, прислонив голову к моему животу. Воробей, воробей. Она была как вода, расколовшая камень. Порой я дышал ей в затылок и как-то сказал:

– Слушай, Алиса…

Она опередила:

– Спи.

***

Милый, я знаю все наперед. Все правила развития сюжета от вспышки до умирания. У самых лучших историй не бывает счастливого финала. Позволь мне просто дышать одним воздухом с тобой пока это возможно. Я не знаю, как сказать. Я не знаю, как сказать, что любовь скоротечна. Как мутной водой накатывает скука. Позволь мне опередить ее. Боль лучше скуки, она говорит нам, что мы еще живы.

Если бы ты знал, что ничего не может быть лучше, чем чувствовать, как ты дышишь. Я просто река, которую ты переплывешь и выйдешь на другом берегу. Пожалуйста, не говори ничего.

– Слушай, Алиса…

– Спи.

***

Прошло два года, двести шестьдесят четыре дня и это утро. Утром в среду я услышал, как она поет на кухне. Открыл глаза, луч света щекотал веко. Лежал, слушал ее голос. Неровный, немного глуховатый. Смотрел на полки с книгами с изломанными корешками. На копию портрета девушки с жемчужной серьгой, на портрет девушки с лицом, как у призрака – длинные волосы обрамляют вытянутое лицо, на стопку дисков с фильмами и музыкой. На все эти копии чьей-то реальной жизни.