Чтение онлайн

Существовал приказ начштаба легиона Бессонова, согласно которому женщины с детьми относились ко второй очереди пленных, и их не следовало трогать, пока в наличии имеются пленницы первой очереди.

Но с другой стороны, тот же Бессонов переложил ответственность за отгрузку пленных на начальника тыла легиона и доложил об этом в Ставку, откуда начальнику тыла недвусмысленно передали, что он отвечает за соблюдение графика отгрузки головой. А поскольку график уже второй день срывался, начальник тыла давил на старших офицеров, те — на младших

и так далее до самых низов.

Напряжение распространялось подобно лавине, и тыловики буквально зверели — особенно когда до них дошла угроза передоверить выполнение тыловых задач пленным, мобилизованным в штрафные части, и целинским добровольцам, а тыловиков отправить на фронт.

Легионерам боевых частей было проще. Дальше фронта все равно не пошлют, а насчет отстрела ошейников они уже просекли, что этой мерой командование злоупотреблять не станет. Бойцов катастрофически не хватает и расстреливать их даже за серьезные провинности не станет даже идиот Тауберт.

Конечно, за дезертирство, преднамеренную стрельбу по своим или добровольную сдачу в плен могут и пустить пулю под челюсть. А за все остальное максимум что грозит — это штрафная часть. И то не в первых рядах под пулями, а во втором эшелоне на правах надзирателя.

Так что легионеры 13-й фаланги не только сами отводили женщин с детьми подальше от челноков в близлежащие дома отдыха, но и отбивали их у тыловиков.

Тыловые подразделения самой 13-й находились в подвешенном состоянии. На них давили с двух сторон. Штаб фаланги требовал неукоснительно соблюдать приказ Бессонова об очередности использования пленных, а тыловое управление легиона приказывало заботиться прежде всего о количественных показателях.

Детей при этом грузить на челноки запрещалось — они не годились в уплату «Конкистадору», а главное — на осиротевших детей у Тауберта был особый расчет. Из них он собирался вырастить первое поколение подданных новой империи, лишенное предрассудков прежней жизни.

Капитан Саблин, центурия которого, сдав зэков на челнок, была поставлена в мобильное оцепление пляжа, взял на себя благородную миссию пресекать действия тыловиков, противоречащие приказу начштаба легиона. И поскольку рядовые тыловики сами не испытывали особой охоты разлучать матерей с детьми, их, как правило, отдавали Саблину без сопротивления.

Лана Казарина сидела боком на кромке люка с окаменевшим лицом. Неизвестно, что было бы с ней, доведись ей увидеть такое до тюрьмы. Но даже и после тюрьмы это жуткое зрелище повергло ее в шок.

Только одно примиряло ее с действительностью. Команда ее спасителя Игоря Иванова не участвовала в этом издевательстве над мирными гражданами, а наоборот, спасало от издевательств самую уязвимую категорию — детей. Несовершеннолетних, которые были оторваны от родителей, Саблин тоже брал под свою опеку.

Но когда Игорю в очередной раз пришлось выйти из машины с автоматом наперевес для разговора с тыловиками, и Лана последовала

за ним, она спросила усталым равнодушным голосом — на эмоции у нее уже не осталось сил:

— За что? Они ведь ни в чем не виноваты. Они ничего вам не сделали. Зачем же так жестоко.

— Это война, — ответил Игорь виновато.

— Но ведь эти люди не воюют!

— Какая разница. На войне нет середины. Кто не союзник — тот враг.

— Значит и ты такой же… — проговорила Лана. — Такой же, как все эти ублюдки. если тебе прикажут, ты тоже будешь убивать безоружных женщин. Разве не так?

— Так! — резко выкрикнул Игорь. — Так, потому что иначе убьют меня. Очень просто — бах и нет! А я жить хочу. Понимаешь — жить! Я что, просился на эту войну добровольцем? На меня нацепили этот ошейник, приволокли сюда и сказали: воюй! И даже согласия никто не спрашивал, в отличие от тебя. Я бы, может, предпочел уродоваться голяком на плантациях, — продолжал он, ткнув пальцем в сторону челнока, куда продолжали грузить обнаженных людей, — чем тут в бронежилете под пулями. Но меня никто не спрашивал, понимаешь ты это или нет? И все, чего я хочу сегодня — это дожить до завтра!

— А я не хочу, — сказала на это Лана. — Я не хочу так жить!

— А как ты хочешь жить? Как раньше? В тюрьме тебе было лучше, да? Да? Ну так я объясню, почему. Там ты была невинной жертвой, а теперь оказалась по другую сторону. А там, за оцеплением — те самые люди, которые посадили тебя в тюрьму и приговорили к расстрелу. Знаешь, откуда они? Они из правительственных санаториев. Вон, видишь белое здание? Это дом отдыха Органов.

— Меня посадил в тюрьму подполковник Голубеу. Если бы я встретила его — задушила бы своими руками. Он убил мою маму… А этих людей я не знаю.

— И что с того? Чего ты хочешь от меня? Отец звал тебя с собой на орбиту. Может, он лучше объяснит тебе, что такое война. Еще не поздно. Я могу посадить тебя на этот челнок, и тебя доставят к отцу? Хочешь?

Генерала Казарина увезли на корабль штаба легиона на катере, но девчонку действительно можно было отправить к нему без проблем. Пока челнок будет стыковаться со своим кораблем, шлюпка отвезет Лану на штабной борт ко всеобщему удовольствию.

Но Лана и в прежней своей жизни отличалась упрямством, а тюрьма и расстрельная камера еще сильнее укрепили в ней это качество.

А главное — она стояла сейчас не на стороне жестоких чужаков, не на стороне легиона и даже не на стороне своего спасителя Игоря Иванова.

Она стояла на той же стороне, что и ее отец. И пока он сотрудничает с легионом, ей не остается ничего, кроме как делать то же самое.

Начальник полевого управления легиона маршала Тауберта Жуков был снят с должности лично маршалом на очном совещании командного состава, которое было созвано, несмотря на протесты земных генералов, которым надо было заниматься делом.