Чтение онлайн

– Кстати, ты ведь мечтал съездить в Тур. Помню, ты работу писал по этому городу и материалы собирал о строительстве собора Святого Готьена, – рассеяно перевел разговор Альберт. – Очень тебя интересовало, почему он так долго строился – целых три века…

– Это еще что, в Лионе с собор строили с X по XVI век.

– И почему же? – спросил Альберт. – Теперь знаешь?

– Теперь знаю: денег не хватало. То, что соборы строились верой и рвением – это все чушь.

– Как это, верой и рвением?

– Ну, дескать, власть бесплатно поставляла материалы, а трудились на строительстве бесплатные работники либо из подневольных, либо из свободных людей, посвящавших

труд Богу. Нет, строительство соборов стоило дорого, баснословно дорого, и это было одним из факторов, который сдерживал развитие экономики наряду с крестовыми походами. Краус написал неплохую работу на эту тему. Она называлась: 'Золото было раствором'.

– А вот скажи, если бы ты оказался в средневековье, тебе хотелось бы стать рыцарем, или все-таки ростовщиком? – спросил Альберт с подвохом.

– Я думаю это очевидно. Конечно, рыцарем, – ответил Ольховский не заметив сарказма. – Надо быть тем, за кем сила. А ростовщичество, если ты забыл, было смертным грехом, запрещенным и Новым и Ветхим Заветом. Даже повышенные цены при торговле в кредит осуждалось как скрытое ростовщичество. Правда, в высоком средневековье ситуация стала меняться, и вот уже ломбардцы открывают ломбарды, а …

– А в 1370-м какая была ситуация?

– О, это уже фирмы и компании, переводные вексели и страхование грузов. По большей части все это шло из Италии, из богатых городов, таких как Венеция. Но вообще, средневековые люди в общей массе не любили деньги.

– То есть?

– Отношение к деньгам было совсем другим. Это сейчас сложно понять, – Антон печально покачал головой, то ли сетуя на недальновидность средневековых людей, то ли жалея, что сейчас все по-другому. – Деньги не имели такого значения, как теперь. Нет, я не беру во внимание королей и кардиналов, я беру простых людей, таких, как ты. Так вот, большинство не только ни разу не держали в руках золотую монету, но даже не видели их в руках других. Те медяки, которые им изредка перепадали – ничего не решали в их жизни. А кроме того, в соответствии с церковной идеологией, быть богатым считалось стыдно. Это сейчас деньги – свобода. А тогда… Какая там свобода, когда все под Богом ходили, что с деньгами, что без…

– А ты сейчас не под Богом ходишь?

– Под Богом, – согласился Антон. – Только этот Бог милосерднее.

– Получается, излишки денег, сверх необходимого, отдавали, чтобы задобрить высшие силы? Церкви на строительство соборов и королям на поддержку крестовых походов.

– Так и было. Люди понимали, как коротка эта жизнь и вместо развития своего дела зачастую оплачивали хорошее место в жизни загробной, вечной. Поэтому, сам понимаешь, средневековая экономика оставляла желать лучшего.

Тут у приятеля зазвонил телефон и он скорбно выслушал какое-то лаконичное распоряжение.

– Увы, мой друг, – засуетился Ольховский, – мне надо бежать, ибо в командировках я себе не принадлежу. У шефа закончились презентационные папки, надо срочно бежать в отель.

Он оставил на столе свою визитку, столбик мелочи за свой кофе и, поспешно попрощавшись, покинул кафе, хлопая тяжелым портфелем по ноге. А через пять минут вышел и Альберт.

Ворота на территорию Курсийона были заперты, и, как в тот первый безобидный день своего появления в замке, Альберт спустился по дороге вдоль ограды и прошел через калитку. Вечер был такой же парной и спокойный. Вот только ночь предстояла опять нешуточная.

Напившись на кухне воды, Альберт вышел на террасу, облокотился на каменный бордюр и задумался, как скоротать вечер. Спускаться

в подземелье не хотелось совершенно, запираться в башне было рано, а хотелось просто наслаждаться покоем и теплом. Возникло то особое чувство, когда просыпаешься за полчаса до раннего подъема, смотришь на будильник, а потом сладко лежишь эти полчаса, не давая себе заснуть, потому что если заснешь – полчаса превратятся в несколько секунд.

Блины – еда быстро проходящая, и уже давно хотелось поужинать. Однако его полка в холодильнике была почти пуста. По крайней мере, ничего серьезного приготовить не представлялось возможным, и пришлось наделать бутербродов из остатков сыра и колбасы. Но Альберт ничуть не расстроился. 'Это не страшно, здесь с голоду не умрешь и чумной воды не напьешься', – думал он, улыбаясь и следя, как наполняется прозрачный стакан шипящим лимонадом.

Добирался до башни историк уже в темноте. Крушаль ему за весь вечер так и не попался, а искать встречи не хотелось. Да и сказать было особо нечего, кроме того, что капитан Уолш теперь стал французским рыцарем, что он наконец-то перебрался через Луару и на следующий день, чуть свет, собирается покинуть Сомюр в сопровождении монаха-бенедиктинца.

7

Холодным серым утром на узких улочках Сомюра гулял лишь ветер. Даже нищие куда-то попрятались. Стражи тоже не было видно, и рыцарю с монахом пришлось некоторое время подождать у южных ворот, колотя в запертую дверь караульного помещения. Сонный привратник отказывался понимать, что от него требуется, и лишь серебряная монетка заставила его поспешить. Решетка начала медленно, со скрипом подниматься, и Альберт представил себе, как где-то за стеной недовольные вялые солдаты накручивают канат на деревянный ворот. Прошло еще какое-то время, видимо, наблюдатель со стены как следует нагляделся вдаль, и с массивных деревянных ворот стражники сняли поперечную балку и распахнули ворота, которые будут оставаться открытыми до наступления темноты, до тех пор, пока еще видна простирающаяся перед городом унылая замерзшая местность.

Альберт с Валентином неспешно проехали под аркой и направились через обширное поле с редкими домиками в сторону далекого леса, проступающего из тумана. Вот сейчас, должно быть, они действительно ехали по старой римской дороге. Историк сделал такой вывод из того, что она была очень прямой и почти не делала поворотов. Так старались строить дороги римляне.

Впрочем, Альберта сейчас это мало волновало, потому как он замерз и дрожал. Собственно, он проснулся уже замерзшим и, одеваясь, никак не мог справиться с доспехами, пришлось даже прибегнуть к помощи монаха. Покидая комнату, Альберт мечтал о горячем душе, под которым можно стоять долго-долго, пока не станешь красным и от тела не пойдет пар. Но не получилось даже умыться холодной водой. Одна радость – чистый сухой подкольчужник уже был в комнате на табурете, очевидно принесенный под утро.

Они спустились в полной темноте, рискуя свернуть себе шею на лестнице, а на полу таверны, на месте разобранных столов, вповалку спали путники, а может, просто пьяницы, не добравшиеся до своих домов. Лишь тусклый свет, проникавший сквозь щели в закрытых ставнях, давал возможность ни на кого не наступить. Хозяин уже отпер дверь и дремал тут же, на табурете, опустив косматую голову на грудь, загородив проход, чтобы никто не ушел не заплатив. Альберт рассчитался за постой, и хозяин потопал на конюшню, кашляя и сморкаясь. Взяв с него обещание приглядывать за осликом, попутчики уселись на коней.