Висельное древо

По улицам медленно катят колеса, Нас колокол смерти пугает до слез. Перчатки надеты, букеты в петлицах — Так празднично жизнь идет под откос. Теснятся девицы вдоль каждой дороги, Во взглядах — сострадание к нашей судьбе. И все говорят: «Ох, таких бы красавцев Вести под венец, а не вешать в петле». Кончено. К «Древу» путь мой закончен, Судья

свой суровый зачитал приговор. Священник унылый, в мантии черной О покаянии завел разговор. За глотку нас туго петля обнимает, Мы просим толпу: «Молитесь за нас!» Глаза мешковиной от света скрывают, Телега отъедет — и пустимся в пляс.

Баллада о виселице в Тайберне, записанная Фрэнсисом Плейсом

Мне снилось, что я слышу, как мистер Панч радостно смеётся у самого уха, но, проснувшись, я понял, это всего лишь телефон. Номер на экране был мне знаком, поэтому я не удивился, услышав в трубке холодный, аристократичный голос.

— Питер, — сказала Леди Тай, — помнишь наш разговор на Оксфорд-Сёркус?

Я помнил, как она нашла меня после того, как меня засыпало под платформой. Помнил её лицо, склонившееся надо мной, когда меня вытащили, от неё пахло мускатным орехом и шафраном.

— Однажды я попрошу тебя об одолжении. И знаешь, что ты мне ответишь?

— Да, мэм, — сказал я, вспоминая свой тогдашний ответ. — К вашим услугам, мэм, слушаю и повинуюсь, мэм.

Было пять утра, ещё темно. Дождь барабанил по французским окнам в дальнем конце спальни Беверли. Единственный серьёзный источник света — экран телефона. Вторая половина большой кровати пустовала — я был один.

— Одна из подруг моей дочери попала в беду, — сказала Леди Тай. — Я хочу, чтобы ты проследил за тем, чтобы моя дочь не оказалась замешана в последующем расследовании.

«О, чёрт», — подумал я. Вот, значит, какое одолжение.

Она назвала адрес и рассказала всё, что знала о происшествии.

— Ты хочешь, чтобы я доказал непричастность твоей дочери? — уточнил я.

— Ты меня не понял, — ответила Леди Тай. — Мне всё равно, насколько она замешана. Я хочу, чтобы её имя вообще не фигурировало в этом деле.

Она даже не представляла, о чём просит, но я знал, что объяснять бесполезно.

— Понял, — сказал я.

— И ещё, Питер, — добавила Леди Тай. — Найтингейл не должен об этом знать. Это ясно?

— Кристально, — ответил я.

Как только она повесила трубку, я тут же позвонил в Безумство.

— Полагаю, мне всё равно пришлось бы проявить интерес к этому делу, — сказал Найтингейл после моего доклада. — Но я постараюсь изображать неведение до тех пор, пока ты не сочтёшь нужным меня привлечь. — Он сделал паузу и добавил: — И ты дашь мне знать, когда этот момент наступит.

Это был не вопрос.

— Да, сэр, — ответил я и повесил трубку, недоумевая, почему всем необходимо быть такими категоричными в такую рань.

Беверли владеет обеими половинами дома 1920-х годов на Беверли-авеню на юго-западе Лондона. Место странное, полупустое и почти не обжитое. Когда я впервые сюда попал, Беверли

сказала, что «вроде как унаследовала» этот дом и пока не решила, что с ним делать. Она спит в комнате на первом этаже с выходом прямо в сад. Там только кровать из «ИКЕЯ» с непроизносимым названием, два разномастных шкафа, старинный комод из красного дерева и персидский ковёр, прикрывающий половину голых половиц.

Я протянул руку и коснулся пустой половины кровати, там ещё сохранился след тепла и едва уловимый запах масла на подушке, Беверли ушла несколько часов назад. Я вздохнул, выбрался из-под тёплого одеяла и поёжился. Французские окна были приоткрыты, в комнату проникал прохладный ветерок и запах дождя. В ванной наверху не было душа, поэтому я быстро ополоснулся из ведра в огромной овальной ванне — по опыту знаю, что в ней легко помещаются двое — и оделся.

Всё, что связано с оперативной работой в столичной полиции, отслеживается. Это значит, нельзя просто открыть терминал ЭВЕЙР и начать искать информацию без веского основания.

Поэтому, пока я наводил блеск на ботинках, я позвонил констеблю Гулид, зная, что она на этой неделе дежурит в выездной группе предварительного расследования.

— Привет, Питер, — сказала она. За её спиной слышался приглушённый шум офиса и деловые разговоры.

Я спросил, не слышала ли она о происшествии в Найтсбридже, подозрительная смерть от наркотиков.

— Зачем тебе это? — спросила Гулид. Я понял, что она уже там.

На заднем плане раздался знакомый громкий голос с манчестерским выговором, кто-то требовал узнать, с кем говорит Гулид. Это был старший инспектор Александр Сивелл. Как старший следователь он вообще не должен был появляться до окончания работы группы предварительного расследования.

— Это Питер, — крикнула Гулид в ответ. — Он интересуется нашей подозрительной смертью.

— Скажи ему, если это не его дело, пусть катится ко всем чёртям! — рявкнул Сивелл.

— У тебя есть интерес к этому делу? — переспросила Гулид.

— Могут быть связанные вопросы, — ответил я. Это было отчасти правдой, ведь речь шла о дочери Тайберн. Я услышал, как Гулид передала это Сивеллу и его недовольное ворчание.

— Скажи ему, пусть тащит сюда свою задницу немедленно! — приказал Сивелл.

— Он хочет, чтобы ты приехал прямо сейчас, — сказала Гулид и назвала адрес.

Перед уходом я выключил телефон и вышел через заднюю дверь в сад. Дождь превратился в мелкую морось, волосы и кожаная куртка тут же покрылись каплями. Сад у Беверли огромный по лондонским меркам, пятьдесят метров до берега реки и он вдвое шире соседских участков. Несмотря на то что световое загрязнение уныло отражалось от низких облаков, я решил не рисковать споткнуться о случайные садовые принадлежности, которыми, я знал, был усеян заросший газон. Я создал верлайт, чтобы осветить себе путь.

Беверли-Брук берёт начало в Уосер-парке на юго-востоке Лондона и течёт через множество парков, спортивных площадок и полей для гольфа, прежде чем встретиться с матерью у Барн-Элмс. Она говорит, что обычно несёт полкубометра воды в секунду, но пару раз бывало и до шести кубометров. И если ей не уделять больше внимания и не дарить иногда бутылочку джина «Джуниперо», она не отвечает за то, куда может пойти этот избыток воды.

Это не угроза, конечно. Но с рекой лучше не шутить, поверьте мне на слово.