Летнее зелье

Эта книга посвящается сэру Терри Пратчетту, кавалеру ордена Британской империи, который возвышался, словно этакая… как её там… на скалистых берегах нашего воображени, — чтобы вернее провести нас в безопасную гавань.

Я как раз проезжал мимо Хрустального дворца [1] «Хувера», когда за спиной разнёсся яростный вопль Мистера Панча. Или это были чьи-то тормоза, или далёкая сирена, или аэробус на финальном заходе в Хитроу.

С тех пор как я спустился с крыши высотки на Элефант-энд-Касл, голос то и дело мерещился. Не настоящий звук, поймите правильно, — впечатление, отголосок самого Лондона; то, что я бы назвал супервестигией, если б Найтингейл не был так категорически против моих словоизмышлений.

Иной раз он злобствует, иной раз я слышу его тонкое, жалобное завывание в ветре, стонущем вокруг вагона метро. А иногда он скулит и заискивает в рычании ночного трафика за окном спальни. Мистер Панч — фигура изменчивая, как настроение толпы на выездном матче в субботу вечером.

На этот раз — ярость, капризность и обида. Почему — не пойму. Ведь не ему же уезжать из Лондона.

Би-би-си как институция чуть старше девяноста лет. Для Найтингейла это означает, что он достаточно освоился с беспроводным вещанием, чтобы завести в ванной цифровое радио. Там он слушает «Четвёрку», пока бреется. Должно быть, он предполагает, что ведущие по-прежнему щеголяют во фраках, пока разносят в пух и прах очередного политика, которого подсунули под нож утренней программы Today. Поэтому он услышал о пропаже детей раньше меня — и удивился.

— Мне казалось, ты с удовольствием слушаешь радио по утрам, — заметил он за завтраком, когда я сказал, что новость для меня.

— Я практиковался, — ответил я.

В те недели, что последовали за сносом башни «Скайгарден» — с моей скромной персоной на её крыше, — я успел побывать ключевым свидетелем по трём разным расследованиям, плюс ещё одно вела Служба профессиональных стандартов. Я проводил бoльшую часть рабочего дня в кабинетах для допросов в разных лондонских участках, включая печально известный двадцать третий этаж здания «Импресс Стейт», где серьёзный следственный отдел СПС держит свои дыбы и тиски для пальцев.

В результате я вошёл в привычку вставать пораньше, делать упражнения и выкраивать время для спортзала, прежде чем отправляться отвечать на одни и те же чёртовы вопросы пятью разными способами. И хорошо, потому что после того, как Лесли всадила мне в спину тазер, спал я неважно. К началу августа допросы иссякли, а привычка — и бессонница — остались.

— Запрос о помощи поступал? — спросил я.

— В рамках официального расследования — нет, — ответил Найтингейл. — Но когда речь идёт о детях, у нас есть определённые обязательства.

Девочек было двое, обе одиннадцати лет, обе пропали из двух разных домов в одной и той же деревне на севере Херефордшира. Первый звонок в 999 поступил в девять двадцать утра предыдущего дня. Внимание СМИ привлеклось вечером, когда мобильные телефоны девочек нашли у местного военного мемориала — более чем в тысяче метров от их домов. К утру история из местной

превратилась в национальную, и, по сообщению Today, в то же утро должны были начаться масштабные поиски.

Я знал, что у Фолли есть национальные обязательства — этакий подспудный, подковёрный порядок, о котором никто не любит говорить вслух. Но не видел, как это относится к пропавшим детям.

— К сожалению, в прошлом, — сказал Найтингейл, — детей иногда использовали в практиках… — он подыскивал подходящее слово, — неэтичных видах магии. У нас всегда было правилом приглядывать за делами о пропавших детях и, где необходимо, проверять, не замешаны ли в них определённые личности, проживающие поблизости.

— Определённые личности? — переспросил я.

— Деревенские колдуны и тому подобное, — сказал он.

На жаргоне Фолли «деревенский колдун» — любой практик, либо освоивший ремесло вне стен Фолли, либо удалившийся на покой в сельскую глушь, — как Найтингейл выражается, «в rusticated» [2] . Мы оба взглянули туда, где на другом конце столовой сидела Варвара Сидоровна Тамонина, бывшая бойцом 365-го особого полка Красной Армии, попивая чёрный кофе и читая Cosmopolitan. Варвара Сидоровна, обученная в Красной Армии, безусловно подпадала под категорию «и тому подобное». Но, поскольку последние два месяца она жила у нас в ожидании суда, по крайней мере её участие было маловероятным.

На удивление, Варвара появилась за завтраком раньше меня, бодрая и свежая — для женщины, которую я накануне видел поглотившей чуть ли не две бутылки «Столичной». Мы с Найтингейлом пытались напоить её, чтобы выудить побольше сведений о Безликом, но не добились ничего, кроме по-настоящему отвратительных анекдотов — многие из которых теряли при переводе. Однако водка меня здорово вырубила, и я проспал почти всю ночь.

— Так что-то вроде нашего реестра педофилов? — спросил я.

— Это список лиц, совершивших половые преступления? — уточнил Найтингейл, который мудро никогда не утруждал себя запоминанием аббревиатуры, пока она не просуществует хотя бы лет десять. Я подтвердил, он обдумал вопрос, наливая себе ещё чаю.

— Лучше считать наш реестр списком уязвимых людей, — сказал он. — Наша задача в данном случае — убедиться, что они не впутались в историю, о которой потом пожалеют.

— Думаете, это вероятно в данном случае?

— Не слишком вероятно, нет, — ответил Найтингейл. — Но всегда лучше перестраховаться. И кроме того, — он улыбнулся, — тебе не повредит выбраться из города на пару дней.

— Потому что ничто так не поднимает настроение, как удачное похищение детей, — сказал я.

— Весьма, — согласился Найтингейл.

Итак, после завтрака я провёл час в технической пещере, выуживая данные из сети и убеждаясь, что ноутбук достаточно заряжен. Я только что переаттестовался на первый уровень сертификата по охране общественного порядка, поэтому закинул в багажник «Асбо-2» [3] свою сумку ООП вместе с дорожной сумкой. Огнестойкий комбинезон я брать не стал, а вот мои здоровенные ботинки для ООП надёжнее уличных туфель. Я и раньше бывал в сельской местности и умею учиться на своих ошибках.