Чтение онлайн

Не дождалась ответа, махнув рукой, пошла к дому. Эдвард растерянно проводил ее взглядом:

— Нет, она точно сошла с ума! Еврейка в крестовом походе против мусульман! Какая чушь! — но скоро понял, что это отчаяние от близкой разлуки подсказало Ноэми такое.

Поздно ночью она пришла к нему грустной, но ласковой, на войну больше не просилась. Долго при свете ночника глядела в глаза, все не могла насмотреться.

Эдварду больше жизни хотелось закрыть глаза на все условности и переступить последнюю границу, разделяющую его и Ноэми, он чувствовал, что и она готова на все, но его останавливало понимание безнадежности любви разно верующих.

Слишком грозные провидел он последствия. Никто не скрепил бы их союз узами брака, никто не принял в свою среду иноверца или иноверку. Им суждено было бы стать изгоями. Такой жизни для Ноэми сакс не хотел, так же, как и короткой, ни к чему не обязывающей, связи с ней. Менять же веру и убеждения ему ли, ей ли…

Все это было не для них, не для их большой любви.

Вырвать чувство из сердца, уехать из Триполи и исчезнуть из жизни Ноэми: другого выхода, совместимого с рыцарской честью, Эдвард не видел. Надеялся лишь, что расстанутся они, и время постепенно залечит, зарубцует сердечные раны…

Настал последний день в Триполи.

Теперь Эдвард понял, что имела в виду Ноэми, говоря, что близкая разлука отравила ей всю радость встречи. Что бы он не делал — в голове бешеной крысой металась единственная мысль — завтра уезжать. Ноэми побледнела, осунулась, но держалась: не просила его ни остаться с ней, ни взять ее с собой. Эдвард решил почему-то, что она захочет проводить его на наве до Акры, заранее нашел возражения, мол, опасно — в море египетский флот, но они не пригодились — она и не упомянула об этом.

До вечера несчастные влюбленные сидели на галерее, смотрели друг на друга и молчали. Эдвард чувствовал, что, начни он разговор, не выдержит, сделает глупость и попросит разрешения остаться. Ноэми боялась открыть рот, так тянуло уговорить его не уезжать. Оба не желали делать другому больно и терзались каждый своей болью, жестокой и одинокой.

Даже заглянувший к ним Алан не смог как всегда поднять настроение.

Его громкое:

— Что это вы как на похоронах? — вызвало слезы на глазах Ноэми, заставившие гэла ретироваться со смущенным бормотанием.

И прощальный ужин прошел, как поминки. Не звучал обычный в семье Иегуды смех, все были подавлены. В конце трапезы старый банкир встал и со вздохом сказал:

— Мальчики, вы стали нам, как родные! Видите, нам сегодня невесело. Это из-за расставания с вами. Вы уезжаете, и у нас печаль. Приезжайте еще, и у нас, таки, снова будет радость, — махнул рукой и сел, склонив голову. Ноэми подбежала к нему, обняла и уткнулась в седой пейс.

Последнюю ночь Эдвард и Ноэми, вопреки очевидному, промечтали о будущем. Строили воздушные замки, хотели перехитрить судьбу. Юноша намеревался, когда закончится война, попроситься в вассалы к графу Триполи Раймунду. Тогда он смог бы жить рядом с Ноэми, а она не меняла бы привычного уклада жизни. И Тигран находился неподалеку, в нескольких днях езды, мог бы помочь в случае нужды.

Мечты отчаяния… Призрачные планы… Кто бы позволил осуществить их?..

Они знали, понимали, что грезят вслух о несбыточном, лишь бы не молчать, как оставшиеся одни в темноте дети нарочно громко смеются и разговаривают, чтобы не заплакать.

В предрассветном мраке сэр Эдвард и его сквайр простились с гостеприимным домом Иегуды. Ноэми прижалась щекой к колену Эдварда. Он склонился с седла и поцеловал ее в мокрые соленые глаза. Бенони молча пожал друзьям

руки. Все было сказано раньше. Лишь старый Иегуда махнул рукой и почти прошептал:

— Ну, мальчики, таки, с Ним!

Втроем с провожавшим их, чтобы привести лошадей с пристани, Шимоном друзья выехали со двора дома, ставшего родным, и, не сговариваясь, оглянулись. Ноэми стояла в воротах, а остальных не было видно, будто они исчезли из жизни Эдварда и Алана навсегда.

Глухо стучали в спящем городе копыта идущих шагом лошадей. Цокот отражался от стен домов и звучал попеременно со всех сторон. Вдруг эхо раздвоилось, одна его половина обрела самостоятельность. На дорогу легли багровые отблески. Навстречу из переулка медленно выехали три всадника, передний — настоящий великан на громадном, черном, как мрак ночи, коне.

Алан невольно осадил лошадь, но Эдвард не замедлил шага коня, ни на йоту не сдвинулся с середины улицы, надвигаясь на встречных, лишь звякнула латная перчатка о навершие рукояти меча. Чертыхнувшись вполголоса, Алан пристроился рядом, чуть сзади. Казалось, схватка неминуема, но противники внезапно приняли к стене и пропустили мимо маленький отряд Эдварда. Факел, высоко поднятый спутником черного рыцаря, поочередно высветил лица друзей и Шимона багровым прыгающим светом, озарил белые крылья в рыцарском гербе на щите Эдварда. Они ждали удара с тыла, но только железный скрежет издевательского хохота догнал их. Мороз продрал Алана по спине. Он тронул Эдварда за плечо:

— Узнал?!

— А как же?! Ну и голос! Как ржавым серпом…

— Я и то струхнул малость, как он выполз навстречу, аспид немецкий. Уж думал, сейчас сшибемся. Не пойму я его что-то… Или свидетелей боится, — гэл поежился.

— Какие ж ночью свидетели? Нет, видно, хочет наверняка, по одному, без риска. — Эдвард оглянулся, сзади еще брезжил красный отблеск факела. — Заметил, кто светил?

— Конечно! Толстомордый, что от меня сбежал и к шкиперу приставал с расспросами…

— А-а, ладно, черт с ними! Они сюда, а мы отсюда. Пускай у Аскалона ищет! Там-то убрать нас без свидетелей будет непросто.

Молодой рыцарь махнул рукой, подзывая провожатого:

— Эй, друг Шимон, ты хорошо запомнил рыцаря, что мы встретили? Поберегись на обратном пути, это он покушался убить Тиграна!

Рука иудея метнулась к сабле:

— Может, вернемся, сэр Эдвард?! Они еще недалеко… Трое на трое, авось справимся!

— Ага! Справимся! — Алан, как всегда, ехидничал. — И повесят нас за шею во имя Господа за зверское убиение духовного лица без уважительных причин. Вот если бы он сам начал…

— А уж то, что ты, жид, примешь участие в столь богоугодном деле, — поддал жару Эдвард, — точно сочтут за ересь, и тогда всему Иегудину семейству наверняка несдобровать. Нет, уж лучше мы уедем, немец за нами, и где-нибудь там мы с ним разберемся сами. Но только не здесь! И обратно поедешь, объезжай его десятой дорогой.

На пристани было светлее, чем в городе меж стен. Море тускло мерцало перед рассветом. Друзья через борт закинули вещи на палубу, Алан прыгнул следом. Шкипер стоял у руля, готовый дать команду отваливать. Эдвард повернулся к иудею:

— Шимон, друг! Прошу тебя, береги Ноэми! Прощай! — он коротко разбежался и перемахнул на наву. Алан подхватил его под руку. Матрос навалился, багром отводя нос судна от пристани. Друзья смотрели, как Шимон сел верхом и взял под уздцы освободившихся лошадей, обернулся к морю и прощально взмахнул рукой с зажатыми в ней поводьями.