Чтение онлайн

Но нет… Это не видение. Если ошиблись глаза, то выручил нос. Даже год спустя дурманящий запах краски подмосковной фабрики продолжал щекотать ноздри. А вон след от пролетавшего над сараем дрозда. Чуть не испортил шедевр, гад, пришлось закрасить. Но немного не попал в тон… «Ублюдок», милый мой «Ублюдок»…

Боже мой! Как быстро промчался год! Быстрее, чем президентский кортеж. Где бы купить тормозные колодки для времени?

Владимир Викторович не слушал выступления, он был сейчас там, на Марсе, рядом с ублюдком. Они сидели на краю огромного сине-зеленого каньона и, попивая

клюквянку тестя, болтали о проблемах школьного воспитания, игре Аршавина и семейных неурядицах. Ублюдок, естественно, говорил голосом соседа Эдуардыча. Голос последнего, в свою очередь, напоминал голос Никиты Джигурды. Надрывный такой, царапающий, словно наждак, — учительский, одним словом. Над ними кружили черные дрозды, но не те дрозды, не полевые. А перехватчики последнего поколения. И сквозь дымку облаков с небес светился улыбающийся лик вождя мирового пролетариата. Было так хорошо, что Верещагину никуда не хотелось отсюда уходить…

Но пришлось. Он вздрогнул от щелчка остановившегося диктофона. Марс с ублюдком исчезли, кабинет остался.

— Попрошу вопросы, — объявил лысоватый помощник, сидевший по правую руку от чиновника, по всей видимости пресс-секретарь, — у вас есть тридцать минут.

Его лицо показалось Владимиру Викторовичу знакомым. Что неудивительно — к сорока четырем годам ячейки памяти изрядно засорены. Школа? Университет? Армия? Литература?.. Наверное, без подсказок зала и не вспомнил бы. Но обратил внимание на пальцы секретаря. Они ловко пересчитывали страницы доклада. Это было лишено всякого смысла — зачем пересчитывать листы? Даже если что-то потерялось — это же не секретные инструкции по эксплуатации ядерной боеголовки?

Пальцы! Можно забыть лицо, но жесты… Вспомнил! Блин, вспомнил! Тот самый тип из «Розы ветров», которому Верещагин, будучи послушным предпринимателем, таскал дань для Вити Большого! Видимо, сейчас бывший администратор упражнял пальцы, чтобы не потерять квалификацию.

Вопросов автор висевшего на стене полотна не задавал. Доклад он прослушал, а сотрясать воздух для «галочки» не хотелось. Докладчик уверенно держал аудиторию, обещал по возможности разобраться с каждым безобразием и непохабно шутил, завоевывая популярность. Через тридцать минут помощник объявил об окончании пресс-конференции и пригласил прессу и гостей в соседний кабинет на легкий фуршет.

Без фуршета мероприятие выглядело бы блекло, а оппозиционные вечно голодные журналисты могли и оскорбиться. Новый глава комитета не сбежал от приглашенных, а остался, дабы в непринужденной форме пообщаться с народом за щедро накрытой полянкой.

Владимир Викторович, не обращая внимания на халявные бутерброды, конфеты и выпивку, пробирался к виновнику торжества, чтобы задать один-единственный вопрос. Не задать его он не имел права.

Улучив момент, когда глава комитета отбился от назойливых представителей коммунистической прессы, Верещагин негромко представился:

— Юлиан Васильевич… Моя фамилия Верещагин, журнал «Мужская работа».

— Очень приятно, — располагающе улыбнулся чиновник.

— Я немного увлекаюсь живописью… Если не ошибаюсь, в вашем кабинете висит Кадинский. «Одиночество».

— Да! —

счастливо и гордо, словно выиграв суперприз в «Поле чудес», вскричал Юлиан Васильевич. — Это Кадинский!

— А если не секрет, подлинник или копия?

— Конечно подлинник!

Главный борец с коррупцией взял Верещагина под локоток и подвел к «Ублюдку».

— Да… Я обожаю Кадинского. Великий художник, хотя и малоизвестный. Взгляните, какая необычная цветовая гамма. Ничего красного. В то время у него были определенные разногласия с властями. Да и в семейной жизни не все гладко. По одной из версий, здесь он изобразил себя. Говорят, тогда он злоупотреблял. Что делать, все гении не без греха.

Владимир Викторович не без удовольствия заметил, что его дохлая легенда обросла плотью. Что не могло не радовать.

— Но подлинник Кадинского стоит очень дорого, — поддержал он игру.

— Не то слово, — с гордостью олимпийского чемпиона ответил собеседник, но вдруг, спохватившись, словно карманник, засекший засаду, негромко добавил: — Пришлось кредит взять… На пять лет. Но есть чего ради… Думаю, через двадцать лет он не будет иметь цены.

— А можно поинтересоваться, где вы его приобрели? Все-таки это не автомобиль и не холодильник.

Чиновник с чекистским подозрением посмотрел на журналиста, но, не заметив в его чистом взоре подвоха, пояснил:

— Действительно… не холодильник. Картину мне продала его вдова… К сожалению, женщина в бедственном положении…

Владимир Викторович чуть не поперхнулся прихваченным с фуршетного стола соком. Так и гипертонический криз можно подхватить. Вдова… Да еще в бедственном положении.

— Сейчас ей под восемьдесят, — продолжал Юлиан Васильевич, — это его последняя жена. Она на тридцать лет моложе художника… Приятная, интеллигентная женщина… Я обещал ей сохранить картину.

Присутствуй «вдова» Владимира Викторовича, она бы, без сомнения, возгордилась и потребовала бы денег на новую шубу.

— Трудно сейчас старикам… Но ничего… Скоро все изменится. На то мы и здесь. — Юлиан Васильевич не без удовольствия посмотрел на одинокого марсианского «Ублюдка», после чего улыбнулся. — Вы извините, меня ждут ваши коллеги. Было приятно познакомиться.

Походкой римского патриция, идущего на форум, он вернулся к гостям.

Владимир Викторович достал редакционную «мыльницу» и запечатлел шедевр. Кто знает, долго ли он провисит у Юлиана Васильевича? И не улетит ли завтра в вышестоящие столичные кабинеты? А так хоть какая-то память. Внукам похвастаться, что прикасался к вечному…

…А он все-таки стал великим художником. Сбылась детская мечта. Пускай даже таким необычным образом.

И кто после этого скажет, что чудес не бывает?

Еще как.

И не только в рекламе одноименного творожка.

На обратном пути в редакцию он завернул в художественный магазин, купил набор масляных красок, кисти и холст.

Через год в Гамбурге с большим успехом прошла первая персональная выставка модного художника Владимира Кадинского (Верещагина).