Вертикаль

Порой так нестерпимо хочется поверить в чудо.

Когда, к примеру, видишь раскуроченные петли на дверях собственной дачной недвижимости. И замок, который валяется под припорошенной снегом скамейкой, словно боец, трусливо сбежавший с поля брани.

И первая мысль, конечно, о чуде — замок выпрыгнул из петель по собственному хотению, чтобы порезвиться на свежем снежке. А там, за дверью, все в порядке, все на местах, даже банки с маринованными грибами. Правая рука автоматически выводит крестное знамение — свят, свят, свят.

Но, увы, жизнь безжалостна, как палач, и чудеса случаются только в рекламе одноименного творожка.

Обеспокоенный глаз

хозяина недвижимости узрел не только отсутствие банок с грибами, но и перфоратора, доперестроечного переносного телевизора «Электроника», финского набора дачных инструментов, подаренного супругой на сорокалетие, электрической бритвы «Браун» образца 1979 года, резиновых сапог и прочего имущества, список которого вряд ли уместился бы в школьной тетради. Белорусские обои, правда, сохранились, но не обоями едиными живут стены. Часы с кукушкой, зеркало с мозаикой и, наконец, картина собственной кисти. Теперь ничего этого не было.

Картина называлась «Ублюдок на Марсе». Масло, холст. Размер пятьдесят на семьдесят. Автор Верещагин. Но не Василий, написавший ужастик «Апофеоз войны», а Владимир Викторович, стоящий в настоящую секунду в центре опустошенной комнаты, словно крестьянин, пришедший жать рожь на Куликово поле и увидевший вместо колосьев скопище окровавленных, изувеченных тел. Однофамилец великого художника. Но и сам склонный к живописи. Имел в школе пятерку по рисованию и посещал два раза в неделю изостудию при доме пионеров. Но жизнь сложилась прозаично, и великим рисовальщиком Владимир Викторович не стал. «Ублюдок на Марсе» был его единственной серьезной работой, написанной прошлым летом прямо здесь, на даче, перед сараем. И не родился бы шедевр, кабы после ремонта дома не осталась краска. Трех цветов. Белая, зеленая и синяя. Но при смешении дававшая богатую оттенками палитру. И Верещагин решил пустить продукцию подмосковного завода лакокрасочных изделий на вечность, а не на дверь сарая или тот же парник. Иногда в любом из нас просыпается творец, причем, как правило, в самое неподходящее время.

На чердаке, среди старых деревянных ящиков, не выкинутых рулонов обоев и пустых банок обрастал паутиной портрет в раме тезки — Владимира Ильича Ленина, оставшийся на память от прежнего хозяина дома, служившего когда-то в коммунистической номенклатуре. Можно было порубить раму на дрова, но, как любой человек, считающий себя в душе художником, Верещагин не смог поднять руку даже на конвейерное политическое творчество. Тем более что холст был качественным, а рама, сделанная из резного багета под позолоту, при легкой реставрации еще могла послужить людям. В то прекрасное время власти не могли позволить, чтобы портреты вождя обрамлялись дешевкой.

Творец извлек вождя на свет, протер холст от пыли и муравьиных личинок, установил его на сколоченный из подручных материалов мольберт и принялся живописать, в качестве палитры используя фанерную крышечку от почтового ящика. Тема возникла как-то сама собой. Перспектива со стороны сарая открывалась эпическая — иван-чайное поле, березово-еловый лес, закатное небо с белыми ленточками, тянущимися за празднолетающими сверхзвуковыми истребителями, словно перегар за пьяницей. Вышка сотового оператора, высоковольтная линия. Немного портила пейзаж куча мусора с воткнутой, словно флаг во взятую высотку, табличкой на лыжной палке: «Свалка бытовых отходов запрещена». Но ее можно игнорировать. Дальше, за леском, начинались поганые болота, где по ночам, со слов соседа Эдуардыча, вставали чьи-то тени.

Отбросив сомнения, Владимир Викторович приступил к творчеству.

Легкими мазками плоской малярной кисти создавал шедевр. Ну, может, и не шедевр, но вещь, которой потом мог бы гордиться, а не прятать стыдливо глаза. Карандашных эскизов не делал — мешал Ленин. Но и без карандаша дело спорилось.

Через сорок минут основная стадия была завершена. Теперь вместо вождя мирового пролетариата на холсте красовался трехцветный с оттенками пейзаж кусочка Ленинградской области. Плевок в вечность.

Дочка, двадцатилетняя студентка юридического факультета, оторвавшаяся от подготовки к сессии, вполне благосклонно оценила отцовское начинание:

— А неплохо… Напоминает раннего Кандинского. Это Марс?

— Почему Марс? — обалдел отец, никак не рассчитывавший на подобные ассоциации.

— Потому что здесь пусто, как на Марсе.

С этим нельзя было не согласиться. Композиции, больше напоминавшей жовто-блакитный флаг, нежели пейзаж, явно недоставало яркого пятна, кульминации, за которую мог бы зацепиться привередливый зрительский глаз. Например, обнаженной женской натуры или хотя бы портативного ядерного взрыва. Той же кучи мусора, в конце концов, намекающей на природоохранную позицию автора.

Пока Владимир Викторович прикидывал, чем бы усилить полотно, из леска выполз тот самый сосед Эдуардыч с потрепанным брезентовым рюкзаком на спине, напоминавшим сдувшийся воздушный шарик. На ногах кеды, грязно-зеленые военные брюки с генеральскими лампасами, на верней половине — желтая футболка, когда-то бывшая красной. Эмблема английского «Арсенала», номер «23» и фамилия «ARSHAVIN». В лес «ARSHAVIN» ходил не за грибами-ягодами и не траву с зайцами косить. Собирал оставшуюся после туристов-шашлычников стеклотару. Уважали всякие моральные уроды эти сказочные места. Костерок, мангал, водочка, природа, песни под гитарку про тех, кто в море. И разумеется, экологию не блюли. Где жрали свои вонючие шашлыки, там и гадили. И бутылки не вывозили, а складировали под ближайшим кустом. Хорошо, есть Эдуардыч — зеленый патруль. Брал рюкзак и на бескровную охоту. Найденную посуду мыл, погружал в старую детскую коляску и отвозил в приемный пункт. На полученные доходы покупал алкоголь и счастливо жил до следующих выходных. И природе хорошо, и ему.

Как его зовут и сколько ему лет, Верещагин не знал, а спросить стеснялся. Эдуардыч, и Эдуардыч. Сосед. Вот уже пять лет как соседствует. Возраст — чуть выше среднего, по характеру умеренный, но местами порывистый, до ураганного. Живет один, без семьи. Профессия — собиратель народного эпоса.

В тот день, видимо, с эпосом не повезло. Минувшие выходные объявили рабочими, и народ шашлыками не злоупотреблял. Отсюда и результат — пустой рюкзак и, как следствие, соответствующее выражение лица. Словно у человека, идущего с похорон.

Именно эта одинокая трагическая фигура на фоне заката показалась Владимиру Викторовичу чем-то поэтическим и метафористичным. Вот он — маленький человек, ищущий себя в таком большом и непростом мире. И не находящий…

Словно специально, Эдуардыч остановился и оглянулся на лес. Вся его поза олицетворяла тоску. Замри мгновенье! Верещагин схватил кисть и увековечил соседа в масле. Собиратель получился темно-синим, словно расписной уголовник. Увы, сказалось отсутствие желтой и красной красок. Но ничего, изобразительное искусство и не обязано документально отражать правду жизни. А призвано передать эмоции и ощущения творца от живописуемого объекта. Зато теперь пейзаж выглядел завершенным. И мог удовлетворить самого взыскательного критика.