верлибры
Шрифт:
У снега взгляд моих надежд,
у снега голос моих мечтаний.
Снег, ты из бесконечности? из совершенства? из небытия?
Все, что росло, цвело, красовалось, все, что стало минувшим, все, что стало воспоминаньем, все, что вернуться назад не может, – вернулось все белым снегом.
У окрестности есть еще одна окрестность,
у сумерек есть еще одни сумерки,
у судьбы – еще одна судьба:
снег.
Свет
Ладонью трогаю снег.
ЗАОБОЧИНА
Странствует рядом со мной, на глазах изменяясь, моя извечная вотчина: заобочина.
– Кто ты такой? – допытывается у человека сфинкс.
Отвечают за человека часы, весы, календари, путевые столбы,
отвечают малые солнца, месяцы, звезды – вознагражденья,
отвечают могилы – обочина-заобочина,
а сам человек молчит.
Нет внутри слова – слова,
нет внутри мысли – мысли,
нет внутри время – время,
нет внутри рока – рока,
нет внутри смерти – смерти,
и человека внутри человека – нет.
Сам себе весы и то, что взвешивается, сам себе мера и то, что меряется, по лазерному звездному лучу я восхожу к звездам, и становится мне вознагражденьем каждый сделанный шаг.
РЫБИНА
В заводь заплывши, лягу-замру меж коряг горбатых.
Будут закидывать рыбаки в заводь блесны, крючки, запускать бредни и верши, будут вытаскивать из заводи рыбаки приманенных рыб…
Старая мудрая рыбина, в себе я предчувствую человека, и рассуждаю о смысле жизни, и спрашиваю у смысла, почему в своем рыбном теле не может быть рыбина человеком, – и не поддаюсь на хитрости рыбаков.
Когда-нибудь, уже неживой, я всплыву на поверхность – и все рыбаки, что увидят меня, посетуют, выдохнув: э-эх!..
Такая огромная рыбина – и пропала!
Такая огромная рыбина – и никому не досталась!..
И я тогда тоже посетую об этом чувством, общим для рыбин и для людей.
ПРЕДЕЛ
Куда достигают мой слух и зренье – там и есть мой предел. Он мое продолженье, мое движенье, завоеванье мое…
Я изобретаю все более мощные телескопы, все более чувствительные звукоприемники – я все время раздвигаю свой предел. Он уже выходит не только за край земли, но и за пределы огромных миров и галактик.
Однако временами я слышу, как где-то переговариваются
ЛАБОРАТОРИЯ
В лаборатории плотно закрыты двери и занавешены окна – сюда не проникают посторонние звуки, посторонние люди и постороннее время…
Тут в глиняных вазах красуются розы,
лежит на столе нарезанными ломтями хлеб,
плавают в воде среди водорослей зеленых рыбы,
а в прозрачной стеклянной оболочке стоит шаровая молния, словно плененный, весь из единого ока, зверь…
В лаборатории, каждый на своем месте, работают надежные люди.
Тут непрерывно проводится одно и то же исследованье, один и тот же эксперимент:
вазы – достаточно ли вазы, розы – достаточно ли розы, стол – достаточно ли стол, рыбы – достаточно ли рыбы, вода – достаточно ли вода, достаточно ли молния – молния, хлеб достаточно ли – хлеб, и люди, которые проводят исследованье, – достаточно ли они люди…
они сомневаются во всех явленьях,
они сомневаются в чувствах, мыслях и даже в своих сомненьях,
а в результате исследованья настойчиво открывают во всем, что ни есть тут, одно и то же:
ничто.
МЕЖА
Слева – поле, и справа – поле, а меж ними – межа:
на меже – сивец, на меже – божьи слезки,
и отец, понуривши голову, стоит на меже с косой.
Давно уж стоит – заржавела его коса,
косовина совсем потемнела,
сквозь скошенную траву проросла молодая…
Он слышать не слышит, как громко ржет на дворе буланый и бьет копытами землю,
и видеть не видит, как сразу два месяца на небо вышли – старый и молодой.
ЛУЖИ
Ширятся нарушенья.
Меняются времена года.
Как дым, по округе ползет тревога.
В лужах млеет вода – а люди не верят воде,
в лужах играет солнце – а люди не верят солнцу,
в лужах плескаются облака – а люди не верят облакам.
Они взирают туда, куда и зайти невозможно, – вдаль.
Там, по дороге, по лужам, от лужи к луже, после дождя бегут вереницею босоногие дети, смеются, ногами трогают небо, радугу, плоты облаков и ничего не боятся.
До того это было, как выпал однажды стеклянный дождь,
до того это было, как повыступали из-под земли ножи и иголки,
до того это было, как мир стал внезапно взрослым.