верлибры
Шрифт:
Ужель таково мое свойство, такая моя судьба: все, что освою, к чему прикоснусь, – превращать в поверхность?!.
Я не могу уйти от поверхности – земли, и воды, и воздуха, и огня,
и жизнь моего тела – поверхность моей жизни,
и разум – поверхность ума.
Поверхностью – рассуждаю, поверхностью – понимаю, поверхностью – меряю глубину.
Еле живой, выбираюсь на берег.
Меня
Теперь я в безопасности, теперь я спокоен…
Но волнует меня загадочная глубина и заставляет волноваться поверхность.
ЧЕРНЫЙ ОБРАЗ
В моих руках образ, на котором ничего не видно, никаких черт, -
черный деревянный образ.
Я держу его перед собой и вместе с ним взлетаю по-над дворами, по-над осенними чистыми рощами, по-над земным простором…
Я знаю свои возможности – они имеют свои облики, свой цвет и свои границы, но где границы моей невозможности?!.
И есть ли она?!.
Черный образ.
И безмолвные бездны космоса, где горят, не сгорая, солнца.
НА ВТОРОЙ ГОД ВОЙНЫ
На второй год войны не выросло жито в поле, не выросла в поле картошка, но повырастала лоза.
Хотел я с лозы надрать коры, а она – из железа,
хотел я лозу топором посечь, а с нее посыпались железные зерна,
хотел лозу лопатой выкопать, а из-под нее полезла железная картошка.
Кто ж станет есть железные зерна?
Кто ж станет есть железную картошку?
– Война, – говорит мать.
А я пытаюсь сам разгрызть эту картошку, я пытаюсь сам раздробить эти зерна, чтоб самому стать железным, как война, и выкорчевать железную лозу в поле.
ЗМЕИ
Отец распахивает поле.
По борозде, вслед за плугом, толкутся гурьбою куры и долбят дождевых червей.
Их много на пашне. Но среди них выделяются два пребольших червяка, от которых курицы в панике убегают.
Да это не червяки, а белесые скользкие змеи. Они шипят, и жала высовываются из их пастей.
С лопатой в руках бежит к ним Тэкля. Быстрым взмахом она сечет-забивает одну змею, но другая тем временем скрылась куда-то…
– Там, под землею, у них гнездо, – лопатой показывает Тэкля.
А отец уже поворачивает коня с того конца поля в этот
и новою бороздой запахивает там, где вспахал перед этим -
и дождевых червей,
СЛЕДЫ
– Ты уже прошел, – говорит мне вечер.
– Ты еще не пришел, – говорит мне утро.
Я прохожу и прихожу, и мои следы неотступно тянутся вслед за мной.
Есть ли пропасти между днями, а провалы – между минутами?!.
Когда останавливаюсь – умираю,
когда оживаю – перемещаюсь, и время меня от меня отлучает, и места перемещенья все что-то таят от меня…
Ты снова всходишь, солнце!..
Ты вновь умираешь, месяц!..
Такова судьба человека, таков единственный выход:
самим собой – вопрошать,
самим собой – отвечать,
самим собой связывать концы и начала.
Мой старый отец, выйдя из хаты, смотрит, как деревья цветут…
Мальчишка на улице клянется: не сойти мне с этого места…
Я многое знаю, единого лишь не знаю.
Меня сторожит моя тень.
Смеркается утро, светает вечер.
И наливаются кровью мои следы.
ОРУЖИЕ
И настает день, когда я беру меч и беру щит…
Теперь я вооружен,
теперь я могу защищаться и нападать,
и люди, что еще вчера толкали меня локтями, сейчас почтительно встречают меня.
Со временем меч врастает в мою правую руку, а щит – в левую, и я ощущаю их как свое тело.
Но… Но неужели они – это я, неужели до самой смерти я должен делать то, что теперь, – сживаться с оружием?!.
И тогда постепенно я начинаю отторгать его от себя – освобождаться.
Не одна неделя минет, наверно, прежде чем я обрету свободу: слишком тесно срослось оружие с моим телом, с моею сущностью.
Однако, победив слабость свою, я должен победить и силу.
НАСЛЕДИЕ
Когда оно бремя – тогда оно крылья.
Когда оно бередит – тогда оно лечит.
Когда оно лишает сил – тогда оно дает силы.
– Однако с такою ношей ты не сможешь подняться в небо, – предостерегает меня первый ангел.
– А без нее ты низринешься в прошлое, – предостерегает меня другой.
Я их понимаю обоих.
Шрамы и ожоги на моем теле.
Вихри зовут меня потягаться.
Земля – это часть меня.
И огненные мечи ангелов остро глядят в мою душу.