Чтение онлайн

Когда зазвонил телефон, я была на кухне, а папа — наверху. Услышав звонок, мама повернула голову, но подходить не стала. Так получилось, что я взяла трубку на кухне на мгновение позже папы, который уже начал разговор на втором этаже.

— Джоэл? Это Бен Харви из госпиталя Святого Антония, — сказал голос из телефона.

Я прикрыла микрофон трубки ладонью и стала слушать.

— Ну что? — ответил папа.

Я затаила дыхание и замерла, стоя босиком на кафельном полу.

— Вряд ли ты будешь рад тому, что я скажу, — продолжил мужской голос.

Повисла пауза. Я беззвучно набрала в легкие воздуха.

— Этот

человек умер сразу после того, как его привезли, — наконец ожила трубка.

В телефоне послышался глубокий папин вздох.

— Трещина черепа, раздробленные позвонки, субдуральная гематома. Очевидно, бродяга. И родственников нет.

Не понимаю, как мы с мамой могли верить, что сбитый нами человек не погибнет. Мы же обе видели его, бездыханного, на асфальте. Сама его поза свидетельствовала о смерти — живые так не лежат. Но, несмотря ни на что, мы продолжали надеяться.

Дальше я слушала не стала — просто оперлась на кухонный стол и постаралась преодолеть дурноту. Когда разговор наконец закончился, я как можно тише положила трубку. Папа стал спускаться по лестнице.

Мама во дворе перевернула страницу журнала и сделала глоток холодного чая. Я поняла, что у меня нет сил присутствовать при том, как папа объявит ей новость.

Я пошла к Гэбби, но дома никого не оказалось. Поэтому я села на их крыльцо и стала наблюдать за пухлыми белыми облаками, скользящими на восток. Примерно в это время обычно проходили уроки музыки у Сета. Я подумала, что, может быть, он сейчас у Сильвии, и начала прислушиваться, но пианино молчало.

В конце улицы огромный грузовик забаррикадировал подъездную дорожку Капланов. Около входной двери стоял матрас, рядом в переноске завывал кот.

Через три дня после того, как перерезали провода, на доме Капланов появилась табличка «Продается». Сейчас двое младших Капланов играли с коробками во дворе, а грузчики вместе с их отцом заталкивали в утробу грузовика длинный коричневый диван. Ветер доносил до меня обрывки разговоров — мужчины о чем-то спорили.

Капланы переезжали в еврейское поселение, где все соблюдали Шаббат от восхода до заката каждый седьмой день. Их дни окончательно перестали совпадать с нашими. Одной бессонной белой ночью я подсчитала: сторонники реального времени отставали от нас уже на несколько недель, и эти недели должны были перерасти в годы.

В доме через дорогу скрипнула входная дверь. Я подняла глаза в надежде увидеть Сета, но Сильвия вышла одна, в панаме и сабо, с садовым совком в руке.

Она помахала мне и уже из сада крикнула:

— Прекрасный денек!

Потом Сильвия спросила, как мои дела.

— Прекрасно, — ответила я.

Я больше не переживала за нее. Более того, она меня раздражала. Я чувствовала себя соучастницей их с отцом преступления.

Сильвия опустилась на колени перед увядающими розами. Сама-то она как раз цвела. Мы еле ползали, сонные и вялые, мама уже несколько месяцев мечтала выспаться, а вот Сильвия казалась отдохнувшей, активной и умиротворенной. Без сомнения, тогда она выглядела гораздо более красивой, чем мама. Я надеялась, что Сильвия уедет так же, как Капланы и другие сторонники реального времени.

Еще мне хотелось, чтобы мы и сами уехали куда-нибудь. Меня интересовали новые поселения в пустыне. Мне нравилось думать, что время там идет не так быстро, как здесь. И если предположить,

что всем событиям там нужно чуть больше времени, чтобы состояться, значит, и последствия наступают менее стремительно?

Вернувшись домой, я обнаружила родителей на веранде. Сквозь кухонное окно они выглядели совсем не так, как я ожидала. Мама смеялась и покачивала головой. Папа сжимал ее колено. Мама заметила меня через стекло и жестом пригласила присоединиться к ним. Еще не открыв прозрачную дверь, я поняла, что папа ни словом не обмолвился о том, что ему сообщили по телефону.

— Угадай, что случилось, — сказала мама, как только за мной захлопнулась дверь.

— Что?

Прикрывая глаза от солнца, мама повернулась к отцу и попросила:

— Скажи Джулии. — Она как подросток, забралась на стул с ногами и положила подбородок на колени. — Скажи же.

Папа прокашлялся и посмотрел мне прямо в глаза:

— Помнишь человека, попавшего в аварию?

Ветер качнул засохшую жимолость у него за его спиной.

— Ну? — ответила я.

А через секунду прозвучала ложь — твердая, спокойная и ясная:

— Сегодня я узнал, что он выжил.

— Его выписали из больницы, — кивнула мама, устраиваясь на стуле поудобнее. — Несколько сломанных ребер, и все. Представляешь?

Я разозлилась на папу. Неужели мама не достойна знать правду?

Но вдруг я поняла, что она уже очень давно не выглядела так хорошо: тело расслабилось, вокруг глаз залегли морщинки от смеха. Само ее лицо изменилось: глаза щурились, а щеки округлились из-за улыбки, которая слегка приоткрывала зубы.

И мне захотелось улыбнуться ей в ответ.

Сначала мне казалось, что мы поступаем неправильно. Я чувствовала себя виноватой, надеюсь, папа тоже. Но перемена в мамином настроении была очевидна для нас обоих.

Ложь помогла нам всем.

Мама достала хрустальные бокалы и откупорила одну из бутылок красного вина, которые ждали особого случая на полке над ликерным шкафчиком. Затем она приготовила лапшу с помидорами «конфит», привезенными из Италии несколько лет назад. Плоды сняли с куста и законсервировали в оливковом масле задолго до начала замедления. На десерт мы ели ананасы в сиропе — как потом выяснилось, последний раз в жизни. С набитыми животами мы уселись на веранде. Почаще бы в нашей жизни случались такие ночи, как эта! Высоко в небе сияло солнце. Дул теплый ветер. Земля вращалась вокруг своей оси, но это в кои-то веки нас не волновало. Мама чувствовала себя счастливой, потому что с ее души упал камень. И я поняла, что никогда не скажу ей правды.

Отец тоже казался довольным. Я видела, как он наблюдает за мамой. Возможно, он действительно ее любил. За время работы в госпитале он спас сотни людей, а сейчас впервые в своей практике оживил мертвеца.

Свинорой пальчатый, также называемый бермудским газоном, очень распространен в Аризоне: этот сорт травы, известный своей устойчивостью к жаре и засухе, широко используется для лужаек и гольф-полей на юго-западе США. Правда, свинорою необходимо обильное солнце, он не растет в тени и не выдерживает долгой темноты. Поэтому, когда сутки превысили пятьдесят часов, километры почвы — в частности, на нашем и на семи соседских участках — начали сохнуть. Трава истончалась, бурела и умирала.