Чтение онлайн

«Мы покидаем с отцом ферму навсегда. Все наше имущество оставляем слугам в полную собственность. Жалованье за две недели вперед на комоде, возле зеркала.

Елена Грант».

Ван отчаянно свистнул. В два прыжка он очутился у двери и ринулся внутрь дома.

Прислуга гуськом последовала за ним.

Как человек, хорошо знакомый с расположением комнат, Ван быстро отыскал кабинет профессора. Он обвел глазами помещение, молниеносно выбросил с грохотом все двенадцать ящиков письменного стола, полез

под кровать, выгреб кучу обгорелой бумаги из камина, опрокинул ногой плевательницу и горестно воскликнул:

— Его здесь нет! Он увез его с собой!

Затем Ван надел кепи, огорченно пожал руку лакею, выбежал из дома и вскочил на велосипед.

— Ничего! — закричал он обалделой прислуге. — Ничего! Ван отыщет его во что бы то ни стало. Ван не даст своей репутации погибнуть.

Ван отчаянно зашинковал ногами и, поравнявшись с трактиром, остановился.

— Эй, хозяин! Не проходил ли здесь полчаса тому назад профессор Грант со своей дочкой? У него был в руках сверток?

Старый Бобс критически оглядел Вана и пробурчал: «Первый раз вижу такую пронырливую ищейку. Ох, чувствую я, что старик Грант начудил».

Он сказал вслух:

— А если бы даже он здесь проходил или, скажем, проезжал на такси, на синем закрытом такси, вам бы от этого стало легче?

— Но сверток, сверток?

— А если бы даже у него в руках действительно был сверток? Ну?

Ван вскочил на машину. Спицы вспыхнули молнией. Облако пыли ударило в самый нос старика Бобса.

Шоссе стремительной серой лентой развернулось под беснующимися башмаками Вана, который думал:

«Синее закрытое такси. Совершенно верно. Я видел его, подъезжая к трактиру. Моя репутация должна быть спасена! И она будет спасена!»

Ровно в семь часов двадцать три минуты профессор Грант со своей дочерью вышли на перрон Нью-Линкольнского вокзала.

Профессор бережно держал под мышкой большой, тяжелый сверток.

Через две минуты они уже были в купе. Стеганые стенки с кожаными пуговичками подрагивали, занавески трепал ветер, пол ходуном ходил под ногами. Мимо окна косо резались сосны и ели, выскакивали двойные номера неожиданных семафоров, мосты наполняли уши железным грохотом.

Ровно в семь часов двадцать семь минут мокрый и красный Ван, тяжело отдуваясь, таща на плече свой велосипед, вступил на пустой перрон Нью-Линкольнского вокзала.

— Черт возьми! Я, кажется, слегка опоздал. Но это ничего. Экспресс идет до Нью-Йорка двадцать часов. За это время можно кое-что предпринять, и моя репутация, так или иначе, будет спасена.

С этими словами Ван прислонил свой велосипед к автомату для стрижки ногтей и быстрыми шагами направился в комнату дежурного полицейского комиссара.

Елена нежно прижалась к отцу.

— Завтра днем мы будем у Матапаля.

— Товарищи! — сказал Пейч на вечернем заседании стачечного комитета. Итак, война объявлена. Сегодня ровно в полдень началась забастовка рабочих тяжелой индустрии Соединенных Штатов Америки и Европы. По имеющимся в моем распоряжении самым точным и самым последним сведениям, ни одно предприятие не оказалось штрейкбрехером.

— Товарищи, перед нами тяжелая задача. Мы должны с ней справиться. От этого, может быть, зависит счастье наше и наших детей. Две недели забастовки — и большая программа вооружений мистера Матапаля будет сорвана!

— Товарищи, уже недалек час, когда мы сумеем взять твердой рукой за горло кучку негодяев, окопавшихся на Пятой авеню, и, я надеюсь, нам удастся стрясти с их лысых голов шелковые цилиндры на кремовой подкладке!

Затем на трибуну взошел человек в кожаной куртке с небольшим эмалевым красным флажком на груди. Он снял черную фуражку и поднял руку, и зал потонул в буре аплодисментов…

— В принципе я ничего не могу возразить против того, что сказал с этой трибуны уважаемый товарищ Пейч. Я бы только хотел задать собранию несколько не столь существенных, но тем не менее достойных некоторой доли внимания вопросов.

— Товарищи, как вы смотрите на возможность уладить конфликт с правительством мирным путем? Лично мне кажется, что это вполне возможно. К чему понапрасну тратить силы, если все равно мы забастовкой никакого толка не добьемся?

— В сущности, наши требования сводятся к следующему: восьмичасовой рабочий день, всеобщее разоружение и все политические права рабочим. Не так ли? В чем же дело? По имеющимся у меня точнейшим сведениям, Матапаль готов пойти на восьмичасовой рабочий день. Политические права? Если не считать некоторых пустяковых ограничений, мы имеем все политические права, вплоть до права жениться без контроля верховного совета предпринимателей и иметь неограниченное количество детей мужского пола (о девочках я не говорю: на черта они нам сдались!). Что же касается всеобщего разоружения, то, на мой взгляд, дело обстоит проще. Из-за чего, собственно, заварилась каша? Пусть СССР разоружится, примкнет к Соединенным Штатам, и дело с концом, не так ли, товарищи?

— Ну, что ж, — сказал Галифакс, когда шум в зале улегся. — Ну, что ж. Я сказал все, что должен был сказать. Больше никаких предложений не имею. Однако снимаю с себя всякую ответственность за последствия упорства Пейча. Матапаль шутить не любит. И я не буду удивлен, если завтра у нас в водопроводах не окажется воды, в булочных — хлеба, в кухнях — газа и в лампочках — света.

С этими словами Галифакс сошел, окруженный своими сторонниками, с трибуны и, провожаемый свистками, скрылся в боковом проходе.