В здоровом теле...
Шрифт:
— Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе сказал…
— …что я болван, — закончил за него патриций.
— Святотатственный язык! Ну не можешь ты устоять перед искушением поразить всех во что бы то ни стало! Проницательный Аврелий! Блистательный Аврелий! Ах, какое, должно быть, неземное удовлетворение — бросить в лицо императрице свое божественное остроумие. Надеюсь, ты вдоволь повеселился, хозяин, потому что за эту выходку мы дорого заплатим!
— Я сто раз назвал себя кретином! Не думал, что
— И надолго ты целым не останешься, боюсь, если ничего не предпримешь. Уже двое умерли, чтобы не смогли прошептать имя, которое ты, мой хитроумный господин, счел нужным прокричать на весь мир!
— Это правда. Дина и Рубеллий, должно быть, шантажировали Флавия, чтобы он добился от Мессалины одобрения их брака с Палатинского холма в обмен на молчание о том, что они видели. Кто бы посмел воспротивиться императорскому приказу? Уж точно не Мордехай и даже не Децим! А вместо этого…
— Вместо этого Флавий решил проблему по-своему. И теперь у него на очереди еще один умник, которого нужно убрать.
— Думаешь, я буду безропотно ждать, пока этот надутый индюк спустит с меня шкуру? На этот раз он имеет дело не с двумя наивными подростками. Я — магистрат, и мое слово все еще чего-то стоит. Достаточно подать официальное обвинение. Прелюбодеяние сегодня — дело обыденное, но если оскорблен сам принцепс, музыка меняется!
— Преступление против государства, государственная измена и — дзыньк! — произнес Кастор, проведя пальцем по горлу.
— Предать Цезаря — значит предать Рим! Я напишу письмо Клавдию, которое следует доставить, только если со мной что-то случится. И Августа должна быть немедленно об этом извещена!
— Без единого доказательства?
— Подозрения достаточно. Обвинение сенатора не так-то просто замять, особенно если подписавший его только что был найден мертвым. Нет, Мессалине невыгодно, чтобы я исчез. Клавдий, как бы он ни был влюблен, не глуп. Ты немедленно пойдешь к Флавию! Лучше договариваться с ним. Вполне возможно, что наша очаровательная государыня ничего не знает об этих двух преступлениях. Юнец мог все сделать сам.
— Я — к этому мяснику? Да ты с ума сошел? — Кастор вытаращил глаза. — Я не сенатор! Он меня задушит, прежде чем я успею рот открыть! Сколько времени нужно, чтобы избавиться от бедного раба?
— Вольноотпущенника, — поправил хозяин.
— И что? Свобода делает меня неуязвимым? И что я с этой свободы поимел? Одни неприятности, ничего кроме! Ты постоянно влипаешь в истории, а я тебя вытаскиваю! Пока благородный Аврелий проводит время, гоняясь за жеманной кривлякой, кому достается грязная работа? Кастору, разумеется! — запротестовал слуга.
Он вскочил на ноги и встал перед хозяином, уперев руки в бока и всем своим видом источая негодование. Поза его привела бы в восторг самого Софокла.
— Кому приходится держать в своей спальне беглеца? Кастору, само
— А когда это я тебя нанимал, смутьян ты этакий? Или ты забыл, что мне пришлось выложить баснословную сумму храму в Александрии, чтобы в последний момент снять тебя с виселицы, рискуя навлечь на себя гнев всех жрецов Аммона, которых ты обворовал?
— Ладно, кое-что ты для меня сделал, но это было очень, очень давно, и я вернул тебе все с процентами!
— Ну-ну, — примирительно сказал Аврелий, — тебе всего-то и нужно, что передать сообщение!
— Меня проткнут на первом же шагу!
— Не преувеличивай! Флавий — трус. Он никогда никого не убьет в собственном доме!
— Правильно, не в своем доме, а сразу за дверью!
— Да брось! Никто и не подумает, что рассудительный патриций доверяет свои секреты такому коварному левантийцу, как ты! Вот если бы пошел я, тогда да, было бы опасно. Давай! Это дело на один миг! — преуменьшил он.
— Передашь ему послание и уходи!
Стойкое сопротивление грека, казалось, вот-вот будет сломлено.
Аврелий заговорил вкрадчиво.
— Ради нашей старой дружбы.
— Если бы ты не был моим господином и повелителем, я бы тебе объяснил, куда можешь засунуть нашу старую дружбу!
— Ради долга, что связывает тебя с твоим покровителем… — Жест обескураживающей выразительности убедил сенатора сменить тон.
— За долю в моем египетском представительстве.
На лице вольноотпущенника мелькнула тень сомнения.
— Пятьдесят процентов? — рискнул он.
— Ты с ума сошел? Десять, бери или уходи, — отрезал Аврелий.
Он не мог позволить этой пиявке доить его в свое удовольствие.
— Двадцать.
— Пятнадцать. Ни сестерцием больше.
— Ну ладно, но это в последний раз! — скрепя сердце согласился грек.
— Отлично, иди к Флавию и доставь ему это письмо, — приказал патриций, вручая ему запечатанный свиток. — И поторапливайся, каждая секунда драгоценна!
Кастор, казалось, колебался.
— Но пусть будет ясно, — добавил он перед уходом. — Когда эта история закончится, я пойду своей дорогой, а ты — своей!
— С удовольствием! — с обидой парировал патриций.
Было бы лучше без этого отъявленного вора под ногами! Давно пора, чтобы в его доме воцарились нежность и женственность вместо спеси этого проходимца!
Кастор молча закрыл за собой дверь.
— Ave atque vale! — в ярости пробормотал Аврелий.
Да пусть катится в преисподнюю этот негодяй! Он прекрасно мог обойтись и без него!