В метель
Шрифт:
– Давай помогу.
Она легко стянула с него задубевшую от мороза шинель и ватник.-
Засмужец -во внезапно нахлынувшем порыве веселья крепко обхватил ее талию и притянул к себе. Молодуха с улыбкой смотрела в его улыбающееся лицо, на его стриженую голову, на которой смешно, по детски торчали ежиком серебристые волосы, и пыталась освободиться.
– Пусти. А то мамке твоей напишу. Отлупцует, - пошутила она.
– Смейся, смейся. Все равно не пущу...
Ему было весело, а почему - он и гам не знал. Засмужец звонко рассмеялся и разжал руки. Улыбка
Когда Засмужец, наконец, присел у печки, ему показалось, что он никогда не сможет сдвинуться с места. Но приподнятое настроение, которое, неизвестно как, вошло в его душу, не покидало его.
Вспомнив о том, что пришлось пережить п дороге, он сам удивился, что смог столько вынести. Если б еще раз пришлось итти, он не сделал бы и половины того, что раньше. За окном бушевала вьюга, в трубе заунывно свистел ветер. Но Засмужцу приятно было слушать эту музыку. Теперь всеи ветер и холод были позади.
Молодуха вынула из печи чугунок и поставила на стол. Запахло вареной картошкой. Засмужец с удовольствием следил, как подымается над горшком пар.
– Садись, молодец. Совсем раскис. Мужчина называется!
Она улыбалась. Засмужец удивился, как это он раньше не замечал, что у нее такая хорошая, открытая улыбка. И ямочки на щеках, когда она смеется. И голос такой мелодичный, мягкий.
Женщина поставила кувшин с молоком.
Засмужец сел за стол и принялся за ужин.
А хозяйка готовила ему постель. Заманчиво шуршало сухое сено, его запах разнесся по комнате.
У солдата слипались веки. В голове начало звенеть. Беспорядочно перебивая друг друга, проходили в его голове картины последней ночи. Сломанный дуб. Заснеженное поле... Огонек мигает... Он попытался отогнать сон. Какая-то неясная мысль неотвязно, как слепень, вертелась в голове. Ему хотелось поймать ее, а она никак не давалась. И вдруг он понял, что его беспокоило. Солдат открыл глаза.
– Где Козлов и Бондарь? Почему их нет?
Козлов и Бондарь были бойцами его взвода и вместе с ним жили здесь.
– Почти сутки как пошли...
– вздохнула женщина.
– Покликали их на самом рассвете, после того как ты поехал. Потом за селом крепко стреляли: и пушки и пулеметы. Много, говорили, фрицев положили.
Да ты спи, Микола. Отдохни, потом дознаешься...
– И про них ничего не слыхать?
– Ничего... Только Арсепиха говорила, что много наших полегло там... У Арсенихи в хате командир стоял... Как это его фамилия?
– Кондратеня.
– Не иначе, Кондратеня. Так его убили. Она плакала, как по сыну. И Петро и Симонов погибли. А Гришку рыжего видела раненого. Вся голова в марле. Про Бондаря и Козлова пытала, так нет, говорит, не видал... Скинь сапоги, просушу их...
Скрипнули двери, В комнату вошел Козлов. Один рукав его шинели был отрезан до локтя. Рука была забинтована и висела на марлевой косынке.
– Что так глядите? Пе ждали?
– Выходит, доплелся. И сам, знаешь, не надеялся, что догребусь. А где Бондарь?
– Бондарь раненый. А Симонова и Петра убили - разведке нашей досталось больше всего. В нашем взводе ты да я, да мы с тобой - четыре человека осталось, а то все ранены. Я тоже чуть не сыграл в ящик... Но и эсэсовцев намолотили - поле почернело от трупов. В такую непогодь полезли. С ними такого чуда еще не случалось. А в общем-то... говорят, завтра надо тоже ждать...
Засмужец расспрашивал о своих товарищах, называл имена и фамилии. Козлов отвечал, и перед Засмужцем постепенно вставала картина упорного, кровавого боя, что развернулся тут минувшей ночью. С болью и ненавистью к гитлеровцам вспоминались живые лица тех, кого уже нет в живых.
Прежнее беззаботно-радостное ощущение сменилось печалью и тревожным ожиданием недалекого боя. К этому еще примешивалось чувство неловкости за себя, за то, что он был в безопасности, когда тут насмерть дрались товарищи.
– Фрицам очень не по душе пришелся наш клин. Он им что нож в сердце. Завтра снова придут... Ну, пусть попробуют!
– с угрозой произнес Козлов, стягивая шинель.
Больше Засмужец ничего не слышал.
Сон овладел им неожиданно и сразу. Голова бессильно упала на руки, лежащие на столе.
Снилось - спокойно блестит Припять.
Засмужец взмахнул веслами. С лопастей, тихо звеня, падают капли воды. А на корме, у руля, сидит Галя, его невеста. Она в шелковом белом платье, на голове венок из ромашек, который они сплели на лугу.
Такая хорошая, желанная. Он выпустил весла из рук и привлек к себе Галю, но вдруг похолодел от отвращения: перед ним вместо Гали оказался эсэсовец с черной свастикой. Эсэсовец нахмурился и столкнул Засмужца в воду. Смертельная истома сковала тело... Кто-то схватил его и, вытянув на берег, тряс, чтобы вернуть к жизни. Он слышал, что его окликают по имени, но никак не мог отозваться.
Когда он, наконец, открыл глаза, то увидел, что сидит за столом и перед ним стоит капитан, начальник разведки; Козлов, разутый, без гимнастерки, беспокойно шагает по хате и курит.
– Ну и спите ж вы, Засмужец!
– Уходился сильно, товарищ капитан.
– Понимаю... Но спать вам сейчас не придется. Нужно доставить пакет в штаб армии. Очень срочно.
– Товарищ капитан, - попросился Засмужец, еще не совсем придя в себя после короткого сна.
– Знаю, что устал.
– Я просто больше не могу.
– Понимаю. Но послать некого. Нужно суметь!
– Пошлите кого-нибудь... Ну, Бондаря.
– Умер... от ран.
Сон сразу слетел с Засмужца. Слова капитана напомнили ему недавний разговор с Козловым. Капитан кивнул головой на скамью. Только теперь солдат увидел за спиной капитана, на скамье, тело товарища. Его внесли, когда Засмужец спал. Подавленный, с тяжелым чувством невольной вины перед товарищем, он подошел к Бондарю и остановился.