В лабиринте миров
Шрифт:
Яков Петрович удивлённо поднял брови.
– Вона как заговорила? А теперь слушай сюда, – Яков Петрович утёр губы и жёстко взял Софью за узкие плечи. – Партию не тронь. Жёны жили здесь и будут жить. Нам по закону определённый метраж положен. Если всех выселить, так чужих заселят – будет коммуналка. В коммуналке хочешь жить?
Софья испуганно затрясла головой.
– Но три жены, это ты права – перебор. Потому я на тебе не женюсь.
– Да как же, Яша! Ребёнок...
– Я не женюсь, а вот Колька женится!
–
– Что слышала. Будет твоему ребёнку фамилия.
– Нашему ребёнку, Яша! Нашему!..
Яков Петрович вышел из-за стола, натянул на голову фуражку и молча вышел, горделивый и недоступный.
Софья залилась слезами. Рыхлая девица шустро вбежала в комнату и небрежно покидала тарелки на поднос.
– Будет убиваться-то будет.
– Ты слышала?!
– А то! Весь дом слышал. Ничего, могло быть и похуже. Тебя хоть в доме оставили, да и не просто оставили – замуж за генеральского сынка отдадут! Чего реветь-то?
– А Николай? Думаешь, он согласиться?
– А куда он денется? Небось уж не чает, как ему свою вину загладить, ведь в кои-то веки папеньку ослушался. Забудет свою Тамарку, женится на тебе, ребёночка родите... чего ещё? Не реви, ступай волосы прибери, умойся и вечером встреть его, как положено: с улыбками, да поклонами. А я пирожков напеку.
– Тошно мне, Роза. Как ни утро – так блюю, прямо из туалета не выложу. А он как дохнёт мне в лицо табачищем, там прямо хоть волком вой.
– Ничего, терпи. Такая бабья доля. Немного осталось-то. Родишь – полегчает. А с ребёночком мы управимся. Вон сколько баб-то в доме.
– А он потом другую найдёт, – плаксиво выговорила Софья.
– Да уж, известно. Найдёт. Да тебе что за печаль? Тебе судьбу ребёнка устроить надобно. Ты мать.
... От долго сиденья в шкафу затекли ноги, и мы Настасьей шевелили конечностями, разгоняя кровь.
– Идёмте, идёмте, – Катерина трясла красивыми цыганскими кудрями, нетерпеливо дёргая нас за руки. – Уехал изверг-то, пошлите ко мне во флигель!
Мы поднялись по узкой и крутой лестнице и оказались в круглой комнатке с высокими и узкими окнами, завешенными розовыми в мелкий цветочек, занавесками.
– Что Настька? Передала Машка обещанное зелье?
– Нет, – девочка с косичками виновато потупилась. – Её мамка про то узнала. В хате заперла, да ещё и высекла.
Катерина злобно нахмурила смоляные брови, и лицо её разом утратило красоту, стало неприглядным и даже гадким.
– Клушки деревенские! И чего я с вами связалась?! Недотёпы...
Катерина взволнованно ходила по комнате, кусая губы и ломая пальцы.
– Колька, дурак, только и хватило его, что на Тамарке, вопреки папочкиной воле жениться. И что? Боялся жену домой привести. Так и жили порознь. Молодожёны... двух недель не выдержал, побежал разводиться, чтобы папочке угодить! Зелья нет. Скоро родит Софка, они вместе с Розкой нас отсюда выживут. А то и отравят. Слышь, Настька? Отравят! Лучше
Катерина неожиданно схватила девочку за горло и принялась душить. Вид её был совершенно безумный.
– Эй! – мне едва удалось расцепить пальцы Катерины. – Перестань, он не виновата!
– Не виновата?! А кто виноват? Я?! Убирайся! – Катерина топнула ногой и Настя, красная, с лицом, залитым слезами, стремглав кинулась за порог.
Катерина неожиданно успокоилась и принялась пританцовывать, мелкими шажками семеня по флигелю.
Я решила воспользоваться спокойным состоянием своей новой подруги и осторожно задала вопрос:
– У тебя сложные отношения с отцом?
– С чего бы это? – Катины брови капризно взметнулись вверх. – Никаких сложностей. Папочка всегда рад помочь. Рассказать, если что-то непонятно. Например, как на свет появляются дети? Твой папа тебе рассказывал?
Я неопределённо пожала плечами. Я не помнила своего отца.
– Нет? Какая жалость. Тебе, наверное, очень одиноко. Но мой папа не такой! Он никогда не бросает своих жён и детей. Особенно дочек...
Катерина снова закружила по комнате, напевая, только шаги её стали стремительнее, а мелодия заунывной, как вой.
Мне стало не по себе от её танца, и я отвернулась к окну. Похоже, эта Катя слегка сумасшедшая.
Дыхание Катерины раздалось прямо возле моей шеи.
– Рассказать, как он вызывал меня в кабинет? Мне было восемь лет. Он мне показывал фотографии. Очень откровенные. А потом просил раздеться. Я раздевалась. Ведь он же папа, правда? Папу надо слушаться.
От её дыхания моя шея стала влажной и я отодвинулась.
– Что, противно?
Я повернулась и оказалась с Катериной лицом к лицу.
– Ты рассказывала? Маме?
Катерина захохотала, показывая безупречные зубы.
– Да! Я рассказала!!! Мамочка была в восторге и просила не огорчать папу! Не огорчать, понятно?! Потому что иначе мы можем оказаться на улице. Знаешь, тут у нас жила одна... Аннушка, кухарка. Так вот ей не понравилось, что мой папочка пригласил в свой кабинет её дочку. Представляешь, какая нахалка? Да кухаркина дочка гордиться должна, что мой папочка...
Неожиданно голос Катерины прервался, речь её стала бессвязной, глаза безумно закатились.
– Кухарка! Дрянь! Он выкинул её вон! Ха-ха-ха!!! Не смей перечить папочке! – руки Катерины судорожно затряслись.
Я увидела на столе графин с водой и налила немного воды в стакан.
– Катя, успокойся, выпей!
Катерина не могла взять стакан руками, ладони её тряслись.
– Их через неделю нашли: кухарку и дочку. С перерезанным горлом. Ей всего десять лет было. Аннушкиной дочке...
Зубы её стучали о стакан, я почти силой вылила воду ей в рот.
Дыхание Катерины выровнялось. Движение рук успокоилось. Дикие глаза, сощурились, скрывая безумный огонь.