Чтение онлайн

"Ничего абсолютно, я спрашивал. После того, как я задал ему приличное количество вопросов, он заметил: 'Честно говоря, я не большой любитель монастырей, и однажды, кстати сказать, я так и признался одному человеку, которого встретил в Тибете: путешествуй я там один, то обходил бы их стороной, не говоря уж о посещении.' Это случайное замечание подкинуло мне милую мысль, и я спросил его, когда произошла эта встреча в Тибете. 'О, очень давно, еще до войны,' он ответил, 'в одиннадцатом году, кажется.' Я пристал к нему выпытывая детали, и настолько, насколько позволяла ему память, он поведал мне их. Кажется, в то время он путешествовал с каким-то Американским географическим обществом, с несколькими носильщиками, коллегами, и прочим, так сказать, экспедиция пакка[1]. И где-то недалеко от Куэн-Ланов он и встретил этого человека, китайца, путешествующего в кресле, которое несли местные прислужники. Так случилось, что человек

этот, очень хорошо говоривший по-английски, настоятельно рекомендовал им посетить близлежащий ламазери, и даже предложил быть проводником. Американец сказал, что у них не было времени, плюс особого интереса к этому никто не испытывал, и на том все кончилось." После некоторой паузы Разерфорд продолжил: "Я не говорю, что это сенсация. Когда человек пытается вспомнить обыкновенный случай, имевший место двадцать лет назад, постороить на этом можно совсем немного. Однако, появляется возможность привлекательного размышления."

"Да, хотя мне кажется, что если бы хорошо снаряженная экспедиция приняла бы приглашение, кто бы мог удержать их в ламазери против их желания?"

"Все возможно. Вполне вероятно что это совсем и не был Шангри-Ла."

Мы немного поразмыслили над этим, но информация была слишком туманной для споров, и я возобновил вопросы, интересуясь, обнаружил ли он что-нибудь в Баскуле.

"Баскуле был безнадежен, а Пешевар -- и того хуже. Никто ничего не знал кроме того, что угон самолета на самом деле имел место. Хотя, и в этом они признавались с неохотой -- это не из тех эпизодов, которыми можно гордиться."

"И после всего о самолете никто ничего не слышал?"

"Ни о нем ни о четверых его пассажирах, ни единой весточки. Я, правда, удостоверился в том, что он был достаточно силен для того, чтобы пересечь горные хребты. Я также пытался обнаружить следы этого Барнарда, но его прошлое оказалось настолько таинственным, что я бы не удивился, если б он на самом деле оказался Чалмерсом Брайантом, как говорил Кануэй. После всего, полнейшее исчезновение Брайанта в разгаре розыска было, скорей, удивительным."

"А как насчет самого угонщика? Ты пытался что-нибудь о нем выяснить?"

"Конечно. Но опять же, безрезультатно. Летчик, за которого этот парень выдавал себя после того как оглушил его, в последствии был убит, закрывая еще одно обещающее звено расследования. Я даже написал одному своему американскому другу, начальнику летной школы, с вопросом много ли в последнее время было у него тибетских учеников, но его ответ был прямым и разочаровующим. Он писал, что различий между тибетскими и китайскими парнями он не видит, и что последних у него насчитывалось около пятидесяти, все в обучении для войны с японцами. Как видишь, шансы небольшие. Но мне таки удалось обнаружить одну весьма любопытную вещицу, для которой, кстати, не нужно было бы даже покидать Лондон. В середине прошлого столетия в Джене был один немецкий профессор увлекающийся кругоземными путешествиями, который в 1887 году посетил Тибет. Обратно, правда, он никогда не вернулся, и существует некая история о том, как он утонул, пересекая в брод реку. Имя этого профессора было Фредерих Мэйстер."

"О, мой Бог, одно из тех которые упоминал Кануэй!"

"Правильно, хотя это может быть всего лишь совпадение. В любом случае, это не доказывает целой истории, потому что Дженовский профессор родился в 1845. Ничего интересного."

"Да, но как странно," сказал я.

"Да, достаточно странно."

"А как насчет остальных, были ли у тебя какие-нибудь успехи?"

"Никаких. Жаль, что список, над которым я работал, был таким кратким. Я не нашел никаких документов об ученике Шопена по имени Бриак, что, конечно, не означает, что такого ученика не было. Если разобраться, Кануэй довольно скупо делился именами -- из пятидесяти с чем-то лам, которые предположительно там находятся, он дал нам только пару. Кстати, Перраулт и Хэнсчелл оказались такими же невозможными для обнаружения следов."

"Как насчет Мэллинсона?" спросил я. "Ты не пытался выяснить, что произошло с ним? И та девушка - китаянка?"

"Мой милый друг, ну конечно пытался. Как ты, наверное, помнишь из манускрипта, история Кануэйя заканчивается на том месте, когда он покидает долину вместе с носильщиками, что весьма странно. После этого он либо не мог, либо не хотел продолжить, хотя, будь у нас больше времени, он может, бы и закончил. У меня такое чувство, что произошла какая-нибудь трагедия. Жуткие трудности перехода, не считая риска бандитизма или даже предательства со стороны их сопровождающих. Скорей всего, нам никогда не будет известно, что произошло на самом деле, но что остается более менее определенным, это что Мэллинсон никогда не достиг Китая. Я опять же навел разного рода справки. Сначала я пытался выяснить детали о книгах и тому подобном, в больших количествах высылаемых

через Тибетскую границу, но во всех подходящих для этого местах, вроде Шанхая или Пекина, ничего не было. Что, конечно, ничего еще не означает, потому как ламы, бех сомнения, предусмотрели полнейшую секретность своих методов импорта. После этого я отправился в Татзиен-Фу. Это странное, чертовски хитро растположенное место, вроде городского рынка конца света, откуда китайские кули[2] с Yannan переправляют свои баулы с чаем тибетским жителям. Об этом ты можешь почитать в моей новой книге, когда она выйдет. Европейцы обычно не залазят в такие дебри. Местные мне показались весьма цивилизованными и приветливыми людьми, правда, следов прибытии туда группы Кануэйя не было никаких."

"То есть, каким образом сам Кануэй добрался до Чанг-Кайанга так и остается необъяснимым?"

"Единственным предположением будет то, что он случайно вышел туда, как мог бы выйти, по сути, куда угодно. Но в любом случае, в самом Чанг-Кайанге мы снова упираемся на твердые факты, что уже много. Сестры в госпитале милосердия были достаточно искренни как, кстати сказать, и Сивекинг в воздуждении по поводу исполнения Кануэйем псевдо-Шопена." Разерфорд остановился, и затем добавил в размышлении: "Все это только лишь упражнение в балансировании возможностей, и я должен отметить, ни одна из сторон особенно высоко не прыгает. Конечно, будучи правдивым, если ты не принимаешь историю Кануэйя, то значит сомнения лежат либо в его правдивости, либо -- в здравомыслии."

Он снова остановился, как бы приглашая меня вступить, и я заметил: "Ты знаешь, я же никогда не видился с ним после войны, но говорят, он здорово изменился."

Разерфорд ответил: "О да, факт остается фактом. Нельзя кинуть обычного мальчишку на три года интенсивного физического и эмоционального стресса без того, чтобы чего-нибудь не сорвать в нем. Многие, наверное, скажут, что он прошел через все без царапинки. Но царапины были, только лишь с внутренней стороны."

Мы немного поговорили о войне и о ее влиянии на разных людей, и в конце концов он продолжил: "Есть еще одна вещь, наверное, самая странная из всех, о которой я должен заметить. Это случилось во время моих вопросов в госпитале. Как ты догадался, все они очень для меня старались, но не могли вспомнить многого, особенно во время эпидемии лихорадки в это время. Одним из моих вопросов было то, каким образом Кануэй попал в госпиталь, прежде всего был ли он один, нашли ли его больным или кто-нибудь доставил его туда. Никто не мог вспомнить все в точности, после всего, прошел порядочный отрывок времени, и когда я уже собирался покончить со своими допросами, одна из монахинь вдруг соврешенно спокойно заметила: 'Кажется, со слов доктора, его доставила сюда женщина.' Это было все, что она могла мне сказать, и потому как сам доктор оставил миссию, на месте я ничего подтвердить не смог.

"Но заварив такую кашу, намерений останавливаться у меня не было. Выяснилось, что доктор оставил их ради большего госпиталя в Шанхае, и я разыскал его адрес и позвонил ему. Это было сразу после японского налета и настроение было довольно мрачным. Я уже встречался с ним во время моего первого визита в госпиталь, и он был очень вежлив, правда, перегружен до ужаса, просто до ужаса; немецкие погромы Лондона по сравнению с тем, что японцы сделали с частью Шанхая просто ничто, поверь мне. О да, он тут же ответил, он помнил потерявшего память англичанина. Правда, что в госпиталь его доставила женщина? я спросил. О, да, определенно, женщина, китаянка. Мог ли он что-нибудь о ней вспомнить? Ничего, он ответил, кроме того, что она сама была больна лихорадкой и очень скоро скончалась...И в этот момент нас прервали -- целая группа раненых была внесена и прямо в корридоре расположена на носилках - в палатах не было места, и мне не хотелось отнимать его время своими разговорами, при том, что глухое постукивание орудий в Воосанг говорило о том, что работы у него будет немало. Когда он вернулся, то вид его был довольно бодрый, даже в разгаре такого ужаса, и я задал ему только один последний вопрос, и, позволю себе заметить, вопрос этот тебе известен. 'Китаянка,' сказал я. 'Была ли она юна?'"

Разерфорд стряхнул свою сигару, как если бы в том же увлечении собственным рассказом, в котором, по его предположению, находился и я. Затем он продолжил: "Небольшой человек с секунду молча смотрел на меня и потом на смешно вышколенном английском образованных китайцев ответил: 'О, нет, она была очень сильно стара -- старее любого человека, я когда-либо видел.'"

Долгое врем мы сидели в тишине, и потом снова говорили о Кануэйе, о том, каким я его помнил, полным мальчишества и очарования, о войне, изменившей его, и о том, как много различных тайн времени, возраста и ума, и о крошечной Манчжу, которая была "очень сильно стара," и о странной последней мечте Синей Луны. "Ты думаешь он когда-нибудь отыщет ее?" спросил я.