Утерянный Горизонт
Шрифт:
Однако для Кануэйя чрезвычайность ситуации не превышала уровень чрезвычайности всего остального, и после третьего и четвертого посещений, ее привкус совсем пропал. Существовало нечто почти предопределяющее в том, насколько легко два их разума сходились друг с другом; казалось, Кануэй впадал в безграничное спокойствие, теряя давившее его изнутри напряжение. Временами приходило ощущение господства высшего разума, и в такие моменты над бледно-голубыми чашами с чаем восставала атмосфера тонкого, миниатюрного празднества, своей хрупкостью близкого к прозрачному растворению теоремы в сонет.
Беседы их простирались далеко и не имели
Кануэй улыбнулся. "В том, что затронуло мою жизнь, столько же необычного сколько в том, что случилось со многими людьми моего поколения."
"Мне никогда не доводилось встретить кого-либо Вам подобного."
"В этом нет особого секрета," ответил Кануэй после паузы. "То, что по-Вашему отливает старостью, износилось сильным преждевременным опытом. С девятнадцати до двадцати двух я прошел наивысшую, правда, изнуряющую школу."
"Война для Вас была слишком тяжелой?"
"Не совсем так. Как и миллионы других, я был напуган и опрометчив, впадал в состояние звериной ярости и ходил по соломинке самоубийства. До сумасшедших пределов я убивал, развратничал и напивался. Само-оскорбление собственных эмоций, и удачно прошедшему через это остается лишь чувство скуки и раздражения. Потому последующие года были для меня очень трудными. Хотя слишком трагичной картины представлять не следует, после всего я был достаточно счастлив, правда, как в школе с плохим директором -- море желаемых удовольствий при постоянной нервотрепке, и, наверное, без особого удовлетворения. Однако, я думаю, в этом со мной немногие согласятся.
"То есть, это было неким продолженим Вашей школы?"
Кануэй пожал плечами. "Истощение страстей, может быть, и есть начало мудрости, говоря словами измененной пословицы."
"Не только пословицы, но и смысла доктрины Шангри-Ла."
"Я знаю. От нее мне становится тепло, почти как дома."
И в словах его заключалась правда. Как Перраулт, Хэнсчелл и другие, он постепенно поддавался очарованию; шли дни и недели, и с их течением его охватывала жажда полного удовлетворения тела и разума. Он был поглощен Синей Луной, и спасения не было никакого. Словно преграда недосягаемой чистоты, горы мерцали вокруг, ослепляя глаза его, падающие в зеленую глубь долины: картина, не поддающаяся описанию; и совершенный узор вида и звука возникал у него в сознании, нанизанный серебрянной монотонностью клавикордов по другую сторону бассейна.
Он знал, что был тихо влюблен в крошечную Манчжу. Ничего не требуя, даже ответа, любовь его была данью разума, которой чувства добавляли лишь аромат. Для него она представляла некий символ всего, что было изысканным и хрупким; ее манерные вежливости и прикосновение пальцев к клавиатуре приносили вполне удовлетворяющую близость. Временами он обращался к ней так, что, при ее желании, могла возникнуть менее формальная беседа; но утонченное уединение ее мыслей никогда не отражалось в ее ответах, и в некотором смысле он и не искал этого. Неожиданно для него открылась одна из граней обещанной драгоценности: он обладал Временем; Временем для
Затем, время от времени, на него обрушивалась другая жизнь, и он сталкивался с нетерпением Мэллинсона, сердечностью Барнарда, и живым стремлением Мисс Бринклоу. Он чувствовал, что очень обрадуется тому мгновению, когда все они будут знать столько же сколько и он; и, так же как Чанг, считал, что ни американец ни миссионерка не вызовут особых проблем. Однажды Барнард даже позабавил его следующими словами: "Знаете, Кануэй, я бы не прочь и поселиться в этом местечке. Поначалу казалось, что не будет хватать газет и фильмов, но, кажется ко всему можно привыкнуть."
"Ко всему, конечно," согласился Кануэй.
Позднее он узнал, что по его собственной просьбе, Чанг сопровождал Барнарда в долину, где последний предался всем имеющимся там удовольствиям "ночи отдыха." Мэллинсон отнесся к этому с презрением. "Не терпится," прокомментировал он Кануэйю, и затем заметил самому Барнарду: "Конечно, это не мое дело, но Вам, знаете ли, следовало бы оставаться в форме для обратной дороги. Через две недели сюда прибудут проводники, и, поверьте, нас ожидает далеко не увеселительная прогулка."
Кивком головы Барнард выразил согласие. "Я никогда так и не думал. А насчет формы, то, кажется, в такой прекрасной форме как сейчас я не был давно. Ежедневная зарядка, никаких волнений, ну а тот вечер в долине, то Вы уж не стройте из мухи слона. Девиз компании, знаете ли, - умеренность."
"О, да, нет сомнений, что Вы умудрились устроить себе умеренно хорошее времяпровождение," ядовито сказал Мэллинсон.
"Конечно. Учреждение это удовлетворяет любые вкусы; даже те, кто постреливает за маленькими китаяночками играющими на пианино, не остаются в обиде. Не осуждайте людей за то, что им нравится."
Замечание совсем не относилось к Кануэйю, но Мэллинсон вдруг покраснел как школьник. "Правда тех, кому нравится чужое имущество, можно закинуть в тюрьму," огрызнулся он в бешенстве, словно задетый за живое.
"Конечно, если Вы в состоянии их поймать." Американец любезно улыбнулся. "Что, кстати, наводит меня на мысль, о которой, друзья мои, я Вам прямо сейчас и поведаю, раз уж мы затронули эту тему. Я, знаете ли, решил пожаловать этим носильщикам отсрочку. Сюда приходят они весьма регулярно, и я, пожалуй, останусь здесь до их следующего прихода, а может и того, что будет после. Это, само собой, в том случае, если монахи поверят мне на слово насчет всех моих гостинничных расходов."
"Вы имеете в виду, Вы не идете с нами?"
"Так точно. Я решил остановиться здесь на некоторое время. Вам то что? Вас будут встречать оркестрами, а мне только и светит, что выступление шеренги полицейских. И чем больше я рисую в мозгу эту шеренгу, тем менее привлекательной представляется мне их музыка."
"Вы просто боитесь ее услышать?"
"Мм, я, знаете ли, никогда не любил музыки."
Ответ Мэллинсона был полон холодного отвращения: "Это Ваши проблемы. Если Вам хочется, оставайтесь здесь на всю жизнь, никто Вас не останавливает." Однако взгляд его, обежавший всех, горел вспышкой обращения. "Не каждый, конечно, делает такой выбор, однако понятия различаются. Как по-твоему, Кануэй?"