Упавшая

Чёрный Ленд Ровер остановился у особняка. Коростылёв вышел из машины, быстро пресёк двор и поспешно поднялся на крыльцо.

Дверь открыта.

– Нина! В чём дело?! Почему двери нараспашку?!

Вошел в дом. В просторной гостиной, на диване сидела Нина. Седые пряди её волос обрамляли лицо, в пятьдесят пять всё ещё красивое. Тёмное платье, стянутое пояском на талии мягко облегало стройную фигуру. Коростылёв всегда любовался

женой. И даже сейчас, в болезни, Нина утончённо-красива.

Взгляд её остановился на чёрной дыре камина, в руке фотография, что обычно стояла на каминной полке. На том снимке – он, она и Олежка.

Коростылёв беспокойно глянул. Что-то не так. Бойкую и строгую, её всегда было слышно отовсюду в доме. И то, что она так тихо сидела, было совсем уж необычно.

Нина не шелохнулась, когда он вошел и даже когда встал напротив, она не сделала попытки пошевелиться.

– В чём дело? Что с тобой?

Она очнулась, но в глаза не посмотрела.

– Алёша, – голос её дрогнул, – присядь.

Указала место напротив. Коростылёв сел и почувствовал, как защемило в груди. Он вздохнул, чтобы наполнить воздухом лёгкие, и чтобы все, что она сейчас скажет, не повлияло на состояние его сердца, и так уже дающего некоторые сбои. Она тоже это знала. Поэтому, видно и сказала по телефону, что ничего страшного, но теперь он понял – дело серьёзное.

– В чём дело? Нина, не молчи, ты меня пугаешь.

– Алёша, – начала она и несмело посмотрела на него, – доктор сказал, мне немного осталось.

– Не слушай никого, мы тебя вылечим. Доктор всё врёт.

– Не перебивай, я не про это хотела сказать.

– А про что?

Она набрала воздуха и громко выдохнула.

– Наверное, да не наверное, точно, ты меня возненавидишь. Да, я теперь и сама себя ненавижу. Но всё равно должна покаяться перед тобой. Я – очень плохой человек, Алёша.

– Нина, что ты говоришь, я не хочу даже слышать об этом…

– Не перебивай, мне и так нелегко, – она держалась из последних сил. – Помнишь тогда, когда погиб Олежка, потом я так и не забеременела, а ты всё надеялся, что у нас ещё будут дети. Теперь я понимаю, какую страшную ошибку совершила. Ведь всё могло быть намного проще, если бы не помешали моя гордость и злость на тебя.

– О чём ты говоришь? – он смотрел на её попытки что-то сказать, и ему становилось страшно.

Снова она глубоко вздохнула, как будто не хватало воздуха.

– Я говорю про Олю Жуйкову. Она приходила тогда, после нашей свадьбы. Тебя не было, ты уехал тогда на север, а я только собиралась переехать к тебе. Она приходила.

– Ну и что, какая теперь разница. Забудь о ней. Это прошлое. Не нужно вспоминать.

– Алёша, она приходила с ребёнком. С девочкой.

Коростылёв почувствовал, как становится жарко. Он расстегнул пуговицу рубашки, но это не помогло, он встал, налил воды. Сердце начало стучать в груди, несколько раз пришлось глубоко вдохнуть воздух. Выпил воды.

Вроде успокоился.

– Она приходила с девочкой, –

повторила Нина и отвела взгляд, – она сказала, что это – твоя дочь.

Нина вскочила и бросилась ему на грудь.

– Я дура, я знаю, я страшно виновата перед тобой! Я не должна было прогонять её вот так! Мне нет прощения, я это знаю! – она цеплялась за его плечи, за куртку.

– Моя дочь? – проговорил Коростылёв. – Моя дочь?!

Его глаза расширились. Он схватил руки, что тянулись к нему, оторвал от себя и оттолкнул.

– Что ты наделала, Нина?! Что ты наделала?!

Он повернулся и пошел прочь из дома.

– Алёша! – кричала она вслед. – Прости, Алёша!

Сразу на выезде из города Греховск, есть развилка. В одну сторону на область дорога пошла, а в другую грунтовка.

Чуть проедешь и сразу заброшенный гаражный кооператив. Мало кто здесь бывает. От города в отдалении. Машины тут совсем старые ставят, если только на зимовку и гараж не рассыпался от старости.

Охраны давно нет. Охранять нечего. Место глухое, заброшенное.

Достаточно свернуть с главной, проехать пару сотен метров и вы уже в мире каменных руин, многолетней алычи и шелковицы. В глухом лабиринте, где выходы знают лишь бродячие собаки и проститутки. Здесь их власть и никто на неё пока ещё претендовать не пытался. Никто с этим местом, связываться не хочет. Даже полиция сюда не суётся. Смысла нет, по каменным руинам, да ямам за девками гоняться. Тут их стихия, и поймать их довольно сложно, если только под одной под прикрытием.

А толку. Поймаешь одну, в отделение свезёшь, штраф или пару суток за сопротивление, и всё иди, гуляй дальше.

Место это, кому надо знают все. Подъехал, фарами моргнул и выходит к тебе буйный цвет, на все лады и масти. Девки, из всех кустов выходят. Человек пятнадцать двадцать. Выбирай любую. Тут, всегда есть, чем поживится. И старая, и молодая, и толстая, и худая. На любой особый спрос. Все есть.

Мужики приезжают на машинах, снимут девушку, бывало далеко и не едут, прямо тут, недалеко припаркуется, под старой шелковицей и дело свое сделает.

А чего возиться, здесь девушки, самые дешевые на весь город. Если денег на салоны, и бордели нет, все сюда едут. Тут, как положено в девятнадцать ноль ноль – рабочая ночь начинается, и до утра.

Свет фар мелькнул с дороги. Все встрепенулись, начали поправляться, стряхивать с волос лепестки алычи, что припорашивают, пока сидишь в ожидании, на лавке.

Багира кинула сигарету, достала жвачку. Потом схватилась за грудь. Стала выкладывать в корсете свой шестой размер, который приходит в беспорядок от каждого неловкого движения. И она снова запихивает всё, что без спроса вывалилось наружу.

– Вот дрянь, все сиськи в этой хрени, теперь, – она стряхивала с груди пыльцу и лепестки, – это хорошо, что у меня нет аллергии. Ещё чесаться не хватало.