Убийство
Шрифт:
— Ничего, — сказал я, — просто вряд ли это что-нибудь изменило. Не такие мы люди.
Глава 6
Мариадьюк Гэнндер, дурачок
(недееспособен)
Когда я проснулся, это было утро, и я лежал на зеленом газоне в Городе Удивительных Людей, и оказался во власти страшного похмелья.
Я сел, но только не сразу, а в несколько приемов, и я весь трясся и дергался. Протер глаза и удивился, даже изумился, право, изумился, что ничего такого особенного со мной не происходит. Ведь каждое утро у меня начиналось с похмелья, и это
«Черт его дери! — подумал я прямо-таки с жаром. — И сегодня, и вчера, и все одно и то же, ох-ох-ох!»
Последние слова я высказал вслух, да еще ругнулся раз-другой, потому как солнечные лучи воткнулись мне в глаза, распространились в голове и терзали ее будто венец терновый. Плохо мне стало, я кое-как откатился в сторону, кое-как встал на ноги и заспотыкался к Бабушкиной кровати.
Эта кровать была совсем не такой удобной, как у других жителей Города. Ни на что не годная, способная разве что принести облегчение такому мученику, как я. Но до чертиков неудобная, да еще вокруг полно винных бутылок, а они вечно бьются. И трава тут побелела и побурела, потому как ее щедро удобряли собаки, кошки и бродяги. Вместо подушки обрубок трухлявого, изъеденного червями дерева, такой карликовый фаллос, на котором можно было различить только имя и слово «девица», то ли полное душевной боли, то ли, наоборот, смиренное, без всякой гордости.
Я изучал еле видную надпись и предавался размышлениям, как обычно, когда не занят другими делами. Меня уж очень подмывало что-то в ней изменить. Если вот к словам «человеческое существо» добавить «хотите, верьте, хотите — нет»... Но Бабушка этого не одобрила; она не сочла подобные слова комплиментом, о чем и заявила мне без церемоний.
Я сел напротив ее постели, наклонил голову от солнца и уставился на провисший Бабушкин гамак. Трава шептала и шептала что-то, шелестя на ветру. Спустя немного я услышал хриплое хихиканье.
— Ну что, — спросила Бабушка, — хочешь пенни за свои мысли?
— Нет. — Я с трудом улыбнулся. — У нас теперь инфляция.
Бабушка снова захихикала. И спросила, как у меня продвигаются дела с книгой.
Я сказал, что отлично продвигаются, книгу я уже закончил.
— Прочти что-нибудь, — попросила Бабушка, — только начни с самого начала.
— Конечно, Бабушка, — ответил я, — Конечно... Давным-давно жили в джунглях два биллиона ублюдков, и весили они чуть меньше шести секстиллионов четырехсот пятидесяти квинтиллионов тонн. И хотя все эти ублюдки были братьями, любимым их занятием было братоубийство. И, несмотря на то, что в джунглях полно было чудесных фруктов, ели ублюдки только грязь. И, невзирая на то, что они обладали неограниченными способностями к познанию, знали они только одно: что ничего не знают. И этого им было достаточно.
Я замолчал.
Бабушка нетерпеливо заерзала.
— Ну, продолжай.
— Это все, — ответил я.
— Но ты вроде бы сказал, что закончил книгу. А это то же самое, что и раньше.
— Это все, — повторил я. — На мой взгляд, тут нечего добавить.
Некоторое время мы сидели молча, и я почувствовал, как ко мне возвращается похмелье. Ползет по телу и снова
Бабушка захихикала сочувственно.
— Тебе, как видно, совсем худо?
— Есть немножко, — ответил я. — Похоже, то, что я выпил, решило объявить мне войну. Точнее, это я решил объявить ему войну. Правда, оно выглядело вполне миролюбивым и сговорчивым, пока я не выпустил его из бутылки.
— Тебе известно, что нужно сделать, — сказала Бабушка.
— Я не знаю, способен ли вообще что-нибудь сделать. У меня серьезные сомнения на этот счет.
— Так надо, — сказала она. — Хватит попусту сотрясать воздух. Кончай свою болтовню и переходи к делу.
Я жалобно застонал и попробовал встать. Старался изо всех сил, но ничего не вышло. И я утратил твердость духа.
— Воистину, Бабушка, — простонал я, — воистину, душу бы продал сатане за добрый глоток.
— Что-то дешево, — ответила Бабушка. — А теперь заткнись и ступай своей дорогой.
Я покорно кивнул. В конце концов мне удалось подняться.
— Я сделаю все, как ты велишь, Бабушка.
Она не ответила. Наверное, вновь погрузилась в свой блаженный сон.
Я повернулся и пошел прочь от нее на цыпочках, но потерял равновесие и упал лицом вниз. Прошла не одна минута, пока мне удалось снова собрать себя в одно целое. Я еще много раз падал и поднимался, но наконец вышел на дорогу к городу.
Тут меня нагнал грузовик. Вроде бы грузовик Джо Хендерсона. Так оно и вышло. Я с трудом поднял руку и выставил вверх большой палец как хич-хайкер. Джо притормозил и остановился. Но как только я подошел к дверце кабины, он тоже выставил в окно палец и умчался прочь.
А я зашагал дальше более твердым шагом, укрепившись в своей решимости. И недоумевал, какой такой ущерб должен был потерпеть Джо, что его даже нельзя покрыть страховкой. В конце концов я пришел к выводу, что это, скорее всего, шины его грузовика.
Потом меня нагнал еще один фермерский грузовик. На этот раз это был Голландец Итон. Он высунулся из кабины и заботливо спросил, не устал ли я идти пешком.
— Устал, — ответил я, — но только, пожалуйста, не просите меня пробежаться. Эта шутка не была смешной даже в годы моего раннего детства.
Его жирное лицо побагровело от ярости. Он плюнул со злостью.
— Ты, придурок недоделанный!
— Слушайте-ка, мистер Итон! Угадайте, что такое — безмозглое, бесстыжее и едет на колесах? Это свинья, мистер Итон. Хряк в комбинезоне.
Он распахнул дверцу. Выпрыгнул из кабины с бешеным ревом. Я тоже прыгнул. У меня в таких случаях быстрая реакция. Как бы слаб и немощен я ни был в предыдущий момент, но, если речь идет о спасении жизни, сила и ловкость неизменно приходят мне на помощь. Они и сейчас не оставили меня.
Я вмиг перемахнул через канаву, а потом и через забор. И попал я в сад на задах усадьбы Деворов, а Голландец со всех кишок орал мне вслед.
Время от времени я настолько погружался в свои мысли, что забывал о похмелье. Пожалуй, я должен быть благодарен Голландцу Итону и Джо Хендерсону. Однако признаюсь, что я испытывал к ним чувства, далекие от признательности.