Убивец
Шрифт:
А Проскуров садился в повозку в полном негодовании.
– - Вот так всегда!
– - говорил он.
– - Все компромиссы, всюду компромиссы... Обеспечь им успех, тогда они согласны оказать поддержку правосудию... Что вы на это скажете? Ведь это... это-с -- разврат, наконец... Отсутствие сознания долга.
– - Если уж вы обратились ко мне с этим вопросом, -- сказал я, -- то я позволю себе не согласиться с вами. Мне кажется, они вправе требовать от "власти" гарантии успеха правого дела на легальном пути. Иначе в чем же состоит самая идея власти?.. Не думаете ли вы, что раз миру воспрещен самосуд,
Проскуров живо повернулся в мою сторону и, по-видимому, хотел что-то сказать, но не сказал ничего и глубоко задумался.
Мы отъехали верст шесть, и до лога оставалось не более трех, когда сзади послышался колокольчик.
– - Ага!
– - сказал Проскуров, -- едет без перепряжки. Ну, да тем лучше: не успеет повидаться с арестованным. Я так и думал.
VII. Заседатель
Солнце задело багряным краем за черту горизонта, когда мы подъехали к логу. Свету было еще достаточно, хотя в логу залегали уже густые вечерние мороки. Было прохладно и тихо. "Камень" молчаливо стоял над туманами, и над ним подымался полный, хотя еще бледный, месяц. Черная тайга, точно заклятая, дремала недвижимо, не шелохнув ни одною веткой. Тишина нарушалась только звоном колокольчика, который гулко носился в воздухе, отдаваемый эхом ущелья. Сзади слышался такой же звон, только послабее.
У кустов курился дымок. Караульные крестьяне сидели вокруг костра в угрюмом молчании. Увидев нас, они встали и сняли шапки. В сторонке, под холщевым покрывалом, лежало мертвое тело.
– - Здравствуйте, братцы!
– - сказал следователь тихо.
– - Здорово, ваше благородие!
– - отвечали крестьяне.
– - Ничего не трогали с места?
– - Ничего, будто... Его маленечко обрядили: не хорошо, значит... Скотину не тронули.
– - Какую скотину?
– - Да ведь как же: пегашку-то пристрелили же варвары... На вершной покойник-то возвращался.
Действительно, в саженях тридцати, у дороги, виднелась убитая лошадь.
Проскуров занялся осмотром местности, пригласив с собою и караульных. Я подошел к покойнику и поднял полог с лица.
Мертвенно-бледные черты были спокойны. Потускневшие глаза смотрели вверх, на вечернее небо, и на лице виднелось то особенное выражение недоумения и как будто вопроса, которое смерть оставляет иногда, как последнее движение улетающей жизни... Лицо было чисто, не запятнано кровью.
Через четверть часа Проскуров с крестьянами прошел мимо меня, направляясь к перекрестку. Навстречу им подъезжала задняя повозка.
Из нее вышел немолодой мужчина в полицейской форме и молодой штатский господин, оказавшийся фельдшером.
Заседатель, видимо, сильно устал. Его широкая грудь работала, как кузнечные мехи, и все тучное тело ходило ходуном под короткою форменною шинелью довольно изящного покроя. Щеки тоже вздувались и опадали, причем нафабренные большие усы то подымались концами и становились перпендикулярно, то опять припадали к ушам. Большие, сероватые с проседью и курчавые волосы были покрыты пылью.
– - У-уф, -- заговорил он, пыхтя и отдуваясь.
– - За вами, Афанасий Иванович, не поспеешь. Здравствуйте!
– - Мое почтение, -- ответил Проскуров холодно.
– - И напрасно изволили торопиться. Я мог бы
– - Нет, зачем же-с?.. У-уф!.. Служба прежде всего-с... Не люблю, знаете ли, когда меня дожидаются. Не в моих правилах-с.
Заседатель говорил сиплым армейским басом, при звуках которого невольно вспоминается запах рому и жуковского табаку. Глаза его, маленькие, полинявшие, но все еще довольно живые и бойкие, бегали, между тем, по сторонам, тревожно исследуя обстановку. Они остановились на мне.
– - Это мой знакомый, -- отрекомендовал меня Проскуров, -- г. NN, временно исполняющий обязанности моего письмоводителя.
– - Имел удовольствие слышать-с. Очень приятно-с. Отставной штабс-капитан Безрылов.
Безрылов поднес руку к козырьку и молодцевато щелкнул шпорами.
– - Отлично-с. Теперь мы можем приступить к исследованию. Отделаем по-военному, живо, пока еще засветло. Эй, понятые, сюда!..
Караульные крестьяне приблизились к начальству и все вместе двинулись к мертвому телу. Первым подошел очень развязно Безрылов и сразу отдернул весь полог. Мы все отшатнулись при виде открывшейся при этом картины. Вся грудь убитого представляла одну зияющую рану, прорезанную и истыканную в разных направлениях. Невольный ужас охватывал душу при виде этих следов исступленного зверства. Каждая рана была бы смертельна, но было очевидно, что большинство из них нанесены мертвому.
Даже господин Безрылов потерял всю свою развязность. Он стоял неподвижно, держа в руке конец полога. Его щеки побагровели, а концы усов угрожающе торчали, как два копья.
– - Ррак-ка-льи!
– - произнес он, наконец, и как-то глубоко вздохнул.
Быть может, в этом вздохе сказалось сожаление о том, что для господина Безрылова нет уже возврата с пути укрывательства и потачек.
Он тихо закрыл полог и обратился к Проскурову, который, между тем, уставился на него своими упорными глазами.
– - Пожалуйста, -- попросил заседатель, опуская глаза, -- опишем при вскрытии, завтра... Теперь исследуем обстановку и перенесем тело в Б.
– - А там произведем допрос арестованному по этому делу, -- сказал Проскуров жестко.
Глаза Безрылова забегали, как два затравленные зверька.
– - Арестованному?
– - переспросил он.
– - У вас есть уже и арестованный?.. Как же мне... как же я ничего не знал об этом?
Он был жалок, но тотчас же попытался оправиться. Кинув быстрый, враждебный взгляд на крестьян и на своего ямщика, он обратился опять к Проскурову:
– - Вот и отлично-с. У вас дело кипит в руках... зам-ме-ча-тельно...
VIII. "Иван тридцати восьми лет"
Около полуночи, отдохнув несколько и напившись чаю, чиновники приступили к следствию.
В довольно просторной комнате, за столом, уставленным письменными принадлежностями, поместился по середине Проскуров. Его несколько комичная подвижность исчезла; он стал серьезен и важен. Справа уселся Безрылов, успевший совершенно оправиться и вновь приобретший свою армейскую развязность. Во время короткого роздыха он умылся, нафабрил усы и взбил свои седоватые кудри. Вообще, Безрылов стал бодр и великолепен. Похлебывая густой чай из стоявшего перед ним стакана, он посматривал на следователя со снисходительною улыбкой. Я уселся на другом конце стола.