Чтение онлайн

— Понимаю. А что если придут к тебе ромейские купцы с жалобой?

— Когда придут, тогда решим, как быть, а пока... мы ничего не знаем, — повторил Леон. — Пойду лошадей смотреть. Если спросят меня, ответь: уехал, не сказал куда. Вечером будет.

Леон подозвал молодого абазга с лошадьми. Оба ускакали наметом, но не в ту сторону, где пасся табун правителя, а в лес. Знал Федор, куда поехал брат, и еще раз позавидовал ему.

3

В Анакопии многие абазги живут в каменных домах, на ромейский лад строенных, а в лесах общинами селятся, скрыто и вразброс — как предки их жили. Круглые плетеные жилища простых абазгов прячутся в густом подлеске из лавровишни, падуба и рододендрона. Проедешь рядом — не заметишь, разве что мелькнет островерхая крыша, да и на ту не обратишь внимания — так неприметно

сер выцветший и свалявшийся папоротник, которым абазги кроют свои хижины. Присутствие человека выдают лишь небольшие участки возделанной на поле земли, огороженной от лесного зверя кольями. Сеют лен, просо—не более того, что нужно для семьи и случайного гостя. Леон сдержал коня и поехал шагом. Тихо в лесу. Ветер гуляет по вершинам великанов буков и дубов; сквозь молодую, еще не огрубевшую листву на землю ложится мозаика живых солнечных пятен. В лесу еще по-весеннему светло, воздух сырой и вроде с прозеленью; в нем стоит медовый дух цветущего самшита. Усердствует дятел над полусгнившим пнем; сойка поодаль сопровождает конных, перепархивая с ветки на ветку — не птица, а божье наказание для охотника-абазга: не даст подкрасться к зверю, предупредит своим пронзительным криком. Но Леон не обращает на нее внимания — не на охоту едет. Сопровождающий его молодой воин держится позади. Лес полон затаившейся жизни. Водятся в нем вепри, медведи, олени, злые рыси, волки, а мелкой живности — не счесть. За рекой Апсарой, на лесных прогалинах по взгорью, пасутся могучие остророгие зубры, а выше, в горах — серны и горные туры — желанная добыча для смелого охотника. В лесу полно диких пчел; их мед душист и целебен: он даже на императорском столе в почете. Богата земля абазгов дичью и ценным лесом — самшитом, тисом; лежит она на скрещении больших дорог: на восход, через Эгриси[10]и Картли, — в далекие страны — Персию, Индию; на закат, через земли родственных абазгам племен санигов, зихов[11] — к хазарам и далее к славянам; летом через горы можно пройти к аланам и хазарам, а морем путь открыт в стольный город ромеев— «Око Вселенной» — Константинополь, а далее, через Пропонтиду, — на просторы Маре нострум[12] омывающего земли латинян и черных народов знойной Африки.

Все алчут завладеть благословенной землей абазгов. Первыми еще в стародавние времена пришли морским путем на Кавказское побережье Понта Эвксинского из малоазийского города Милета эллины и основали здесь колонии; доходили сюда персы, арабы, по-волчьи налетали хазары, аланы, а два века назад в эту землю вцепились наследники римлян — ромеи. Их императоры во имя бога, отца, сына и святого духа крестом и мечом подчинили себе Абазгию. Леон думал о своем почившем год назад отце Константине с благодарностью. Мудро и осторожно вел он абазгское эриставство через бурное море войн и нашествий. «Он был хорошим кормчим, умело выбирал правильный путь своему кораблю. А я смогу ли?».

Пятнадцать лет прожил Леон заложником в Константинополе и все эти годы не видел отца, а приехав, не узнал его в больном старце. Константина снедал какой-то злой недуг. Не помогли ни ромейские лекари, ни абазгские ведуны целебных трав — больной таял, лицо ого истончалось, желтело, временами его мучили сильные боли в правом боку под ребрами. Домочадцы, да и сам больной, чувствовали: конец близок. На второй день после приезда сына Константин приказал оставить его с ним наедине. Когда все вышли, Леон, холодея сердцем, стал перед отцом на колени. Константин положил сыну на плечо легкую восковую руку в синих прожилках.

— Твоя мать ушла на небо с молитвами о тебе. Слава богу, что у меня достало сил тебя дождаться. Ты вернулся вовремя, сын мой, — говорил Константин. — Отправил я тебя по требованию императора в Константинополь и вверил богу. Из тебя старались сделать верного слугу империи ромеев, но богом данный покровитель и воспитатель твой Деметрий дал знать мне, что я смело могу оставить на тебя нашу страну и народ.

— Я уехал абазгом-отроком, а вернулся абазгом-воином, — сказал Леон.

На черных, искусанных губах Константина промелькнула слабая улыбка.

— Верю Деметрию и тебе. Но прежде чем предстать перед богом и держать ответ за свои грехи, хочу сказать тебе нечто...

Константин снял с изголовья своего мученического ложа серебряное распятие и властно потребовал:

— Клянись быть верным пастырем народа Абазгии.

— Клянусь спасителем нашим: не пожалею жизни своей, буду верно служить твоим заветам, — твердо проговорил Леон и поцеловал распятие.

— Мы — вассалы Ромейской империи, — продолжал Константин срывающимся голосом. — Император Лев,

хочет он того или нет, даст тебе архонтство. Ему не с руки умножать своих врагов. Он в войне с агарянами увяз, — отец перевел дыхание. — Будет войско требовать для войны с агарянами, обещай, но не спеши исполнить: пусть волки подольше грызут друг друга... Сохрани народ... На Эгриси с мечом не ходи, как дед твой ходил. Будь верен дружбе с картлийскими царями, живи в мире с апсилами — они братья наши. Издревле. Не забывай: твоя мать — благочестивая Мелина — дочь правителя Апсилии Маринэ... И еще... — Константину трудно было говорить. — И еще, — повторил он из последних сил, — если император потребует от тебя крестного целования, клянись на кресте, но делай по-своему. За этот грех твой я перед богом отвечу. Скоро уже...

Спустя некоторое время после смерти отца Леон отправился в горы. Резкая перемена жизни, похороны отца, вступление в права наследования Абазгией, сдержанное отношение к нему глав абазгских родов — дадалов, за которым угадывалось плохо скрытое недоверие к воспитаннику императора Льва — все это выбило Леона из привычного состояния. Надо было во всем разобраться, подумать без помех о взаимоотношениях с картлийскими правителями Мирианом и Арчилом, о своих дальнейших шагах. С чего начинать, на кого опереться? «Надо ехать в Цихе-Годжи», — решил он.

Леон предоставил коню свободу и погрузился в думы. Сопровождавшие его абазги ехали поодаль, не смея потревожить своего господина вопросом, куда он их ведет. А завел он их, вернее, его конь, в тесное глухое ущелье. Могучие ольховые деревья заслоняли небо плотной листвой; в лесу сумрачно и сыро, а тропа, по которой они ехали, совсем затерялась в густом подлеске и пышном папоротнике.

— Дай волю коню —он или домой вернется, или к ацангуару[13]приведет, — недовольно проворчал старый абазг по имени Дадын.

Конь Леона, почувствовав, что всадник им не управляет, повернул назад, домой; тут Леон увидел своих спутников и очнулся от безрадостных дум.

— Мы едем полдня, пора бы и отдохнуть, — сказал он. — Нет ли поблизости хорошей поляны?

Провожатые посоветовались между собой, потом Дадын сказал:

— Недалеко отсюда живет Хранитель веры предков. Не хочет ли господин наш с ним повидаться?.. Там можно и отдохнуть, — добавил он, выдавая свое желание свести молодого правителя с отшельником.

«Должно быть, тот самый языческий жрец, о котором говорил архиеписком Епифан, — подумал Леон. — Надо посмотреть, чем вреден он православной церкви».

Анакопийцы чтили могилу Симона Кананита — верного сподвижника апостола Андрея Первозванного, первым принесшего в Абазгию слово божье. Оставленный здесь для приобщения язычников-абазгов к святому Евангелию, Симон Каианит одно время жил в пещере неподалеку от Анакопии. Похоронен же он, по преданию, в Никопсии[14] С принятием христианства при императоре Августе Юстиниане могила Симона Кананита, как и другие памятные места, связанные с пребыванием в Абазгии святителей первых веков христианства, стала весьма почитаемой абазгами святыней. Однако три века христианства не убили в них веру в своих языческих богов. Истинные дети дикой и прекрасной природы были пуповиной связаны со своей матерью, жили ее жизнью, питались ее соками. В явлениях одухотворяемой ими родной природы абазги находили определенный смысл и могли по-своему объяснить их значение, в то время как христианство требовало от них все слепо принимать на веру, что было свойственно далеко не всем абазгам, отличавшимся простотой нравов и здравым смыслом. Потому-то в их верованиях самым причудливым образом переплетались догматы христианской веры с языческими воззрениями. Архиепископ Анакопийский Епифан осторожно и терпеливо искоренял язычество сколь мог, но не в его силах было вытравить то, что неистребимо жило в самой крови абазгов. Он знал, что в урочище Псырцха есть богопротивное капище и что абазги время от времени собирались там на тайные моления, но не мог им воспрепятствовать. Знал и о том, что в урочище живет некий жрец, имя которого абазги никогда не произносили, а если хотели о нем сказать, то называли его Хранителем веры предков или просто Жака-радзны — серебряная борода. Жрец жил уединенно и просто, довольствовался тем, что давали ему маленькое поле, пчелы, несколько коз и овец, но влияние его на абазгов было весьма велико. Архиепископ не решался на него посягнуть — понимал: тронуть жреца, значит поднять против себя всех абазгов. Впрочем, узнав о том, что в капище есть каменный крест, архиепископ решил, что этот символ истинной христианской веры оградит абазгов от злонамеренного влияния жреца. К нему-то Дадын и повел Леона, послав вперед молодого воина предупредить отшельника.