Тюрьма
Шрифт:
— Ужин подан, сударь.
У Альбера появились на руках белые перчатки.
Длинный стол, должно быть на двенадцать персон, был сервирован серебром и хрусталем. Посередине возвышалась ваза с цветами. Неужели Бланше еще в состоянии думать о цветах? Или сработал автоматический механизм заведенного в доме порядка, а хозяин тут ни при чем?
Они разместились довольно далеко друг от друга. Фаж, сидевший во главе стола, склонился над тарелкой супа.
— Вы не знаете, она очень мучилась?
— Врач сказал, нет.
— Когда
В памяти Алена невольно возник образ Адриены в разные минуты их знакомства и затем связи. Он сравнил свои воспоминания с портретом, нарисованным ее отцом.
— Она редко играла в детские игры, могла часами сидеть у окна, глядя на облака.
— Тебе не скучно, дочурка?
— Мне? Нет, не скучно.
— Нас с женой иногда тревожило, что она такая тихая. Мы боялись, не носит ли ее апатия болезненный характер. Но наш врач, доктор Марнье, успокоил нас на этот счет.
— Погодите жаловаться, — сказал он. — Когда она проснется, ей удержу не будет. Ваша девочка живет напряженной, очень интенсивной внутренней жизнью.
Воцарилось молчание, Бланше воспользовался им, чтобы в свою очередь прочистить горло; правда, кашлял он не так долго, как тесть. Альбер подал рыбное филе.
— Потом между сестрами вспыхнуло соперничество, они начали враждовать, хотя мы делали все, чтобы избежать этого. Я думаю, так бывает между детьми во всех семьях. Началось это с того дня, когда Жаклине было разрешено ложиться спать на час позже, чем сестре. Адриена заупрямилась: она тоже не будет спать. Бунт продолжался несколько месяцев. У нее слипались глаза, но она боролась со сном и не засыпала. Кончилось тем, что мы пошли на компромисс: стали укладывать их в одно время, на полчаса раньше, чем полагалось Жаклине, на полчаса позже, чем полагалось Адриене.
— Вы несправедливо обошлись с Жаклиной, — заметил Ален.
Он сам удивился, что назвал жену Жаклиной, а не Мур-мур, как обычно.
— Знаю. Когда имеешь дело с детьми, несправедливость неизбежна. Тринадцати лет Адриена потребовала, чтобы ее одевали точно так же, как сестру, хотя той было уже шестнадцать. Прошло еще два года, и Адриена стала курить. Мы с женой старались проявить максимум терпимости, не делали различия между старшей и младшей. Считали, что, если они открыто взбунтуются против нашей родительской власти, будет хуже.
Взгляд его застыл, устремленный в одну точку. Перед ним вдруг предстало настоящее.
— Хотя что могло быть хуже того, что случилось теперь? — добавил он упавшим голосом.
Он посмотрел на одного зятя, потом на другого.
— Я не знаю, кого из вас двоих жалеть больше.
Лицо его омрачилось, и он принялся за еду. Теперь за столом слышно
Альбер убрал опустевшие тарелки, поставил на стол жаркое из куропаток, налил в бокалы бургундское.
— Я ездил посмотреть на нее. Туда, — проговорил Бланше.
Туда, то есть в Институт судебно-медицинской экспертизы. Алену случалось там бывать. Металлические шкафы с ящиками, похожие на стеллажи для картотеки, только в ящиках трупы.
— Нет, я не мог бы, — пробормотал отец.
Может, все это не на самом деле? Может, это во сне? Уж не сцена ли это из какого-то спектакля: три актера в убийственно медленном темпе играют свои роли, то и дело перемежая реплики невыносимо долгими паузами. Ален едва удерживался, чтобы не вскочить, не закричать, не замахать руками. Надо немедленно что-то сделать, — хватить, скажем, тарелку об пол, только бы очнуться от этого бреда, вернуться к жизни.
Собственно, они говорили о разных существах. Фаж — о двух своих малышках, девочках, подростках. О своих двух дочерях.
— Когда-то я мечтал, что у моих детей не будет от меня тайн, я хотел быть их наперсником, другом, который может быть им полезен.
Он задумался, повернулся к Бланше.
— Адриена была с вами откровенна?
— Н-нет. Не слишком. Она не испытывала потребности в душевных излияниях.
— Ас вашими друзьями?
— Она была хорошей хозяйкой, хотя всегда держалась в тени. Мы почти не замечали ее присутствия.
— Вот видите! Она осталась прежней. Она жила в своем внутреннем мире, бессильная открыть его кому бы то ни было. А Жаклина, Ален?
Ален молчал, не зная, что ответить. Он боялся причинить боль этому человеку, принявшему с такой целомудренной кротостью удар, нанесенный ему судьбой.
— Мур-мур… Так я ее звал…
— Да, знаю.
— Мур-мур очень дорожила своей независимостью, оттого и журналистику не захотела бросить. Работа была той сферой ее бытия, куда доступ для меня был закрыт. Она никогда не обращалась ко мне за помощью или советом. Какую-то часть суток всецело отдавала своим делам. Этими часами она распоряжалась полновластно, но в остальное время не отходила от меня ни на шаг.
— То, что вы рассказываете, очень любопытно. Я словно сейчас вижу, как она пристроилась на кресле у меня в кабинете и учит уроки. Входила она всегда так бесшумно, что я каждый раз вздрагивал от неожиданности, когда, подняв голову, обнаруживал ее сидящей напротив меня.
— Пришла поговорить?
— Нет.
— Ты уверена, что ничего не собиралась мне сказать?
Она отрицательно качала головой. Ей достаточно было сидеть у меня в кабинете — вот и все. И я опять принимался за работу. Когда она сообщила нам, что решила продолжать образование в Париже, я понял: она не хочет учиться в Эксе, потому что тут она всегда будет профессорской дочкой.