Чтение онлайн

— Отведите госпожу Пуато в камеру.

Пока что она еще «госпожа», но скоро станет «подследственной», а потом и «подсудимой».

Только сейчас Ален заметил, что за окнами уже темно и не мешало бы зажечь свет. Он услышал звук защелкнувшихся наручников, дробный стук каблуков-гвоздиков, потрескивание «блицев».

Дверь затворилась. У Рабю был такой вид, словно он хотел что-то сказать.

— Хотите сделать какое-то заявление, мэтр? — осведомился следователь.

— Пока что нет. Вот поговорю с ней завтра… Когда они вышли, коридор был почти пуст.

Журналисты исчезли.

Ален одиноко стоял перед решеткой Дворца правосудия на пронизывающем ветру, под дождем и не знал, куда идти. Он упрямо не желал отдаваться во власть этому бреду, всей этой дичи, которая грозила поглотить его. Силился уверить себя, что ему просто надо спокойно, не торопясь, с бумагой и карандашом в руках обдумать случившееся, тогда в голове все станет на место.

Всю жизнь он разыгрывал из себя Циника, в какой бы переплет ни попадал, делал вид, что ему все нипочем. Так было еще в детские годы, потом в лицее, где он верховодил компанией юных единомышленников. Провалив экзамены за курс средней школы, он притворился, что очень этому рад.

— Диплом — награда для ослов! Он пересек мостовую, вошел в бар.

— Двойное виски.

Привычка. Приятели следовали его примеру. Впрочем, угнаться за ним не мог почти никто: одни чересчур быстро пьянели, у других с похмелья разламывало голову.

В этом баре виски, видимо, было не в ходу. Он заметил однуединственную бутылку. Она сиротливо стояла на полке среди множества вин различных марок. Посетители вокруг него пили кофе или заказывали стаканчик белого.

— Надо бы тебе все-таки приобрести профессию, Ален.

Сколько раз повторяла ему мать эти слова? А он слонялся по улицам, просиживал целые дни в кафе. Порой его охватывал страх за свое будущее, тот же страх, которым терзалась и мать, но он считал подобное чувство недостойным мужчины и тщательно его скрывал.

— Никогда в жизни не соглашусь вести это рабское существование!

Как отец, например. По двенадцать, по четырнадцать часов в сутки ковыряться в зубах у пациентов!

Или как дед с отцовской стороны — сельский врач, работавший до последнего дня. Он так и умер от сердечного приступа, в семьдесят один год, за баранкой своего старенького автомобиля по дороге к больному.

Или как второй его дед-кондитер, проведший всю жизнь под сводами пекарни возле плиты, где варилась паста для конфет и карамели, в то время как наверху его жена хлопотала с утра до ночи за прилавком.

— Видишь ли, мама, люди делятся на две категории: те, на ком ездят, и те, кто сам ездит на других. Я, — добавлял он самонадеянно, — буду ездить на других.

Прошлявшись полгода по улицам, он пошел в армию и три года отслужил в Африке.

Итак, сейчас — к родителям, на площадь Клиши. Отец никогда и ни в чем не становился ему поперек дороги. Предоставлял делать все, что заблагорассудится: должно быть, считал, что лучше гладить по шерстке, чем строгостью толкнуть сына на открытый бунт.

Почему Мур-мур попросила у него прощения? И ведь

это было единственное, что она ему сказала. И как спокойно, без капли волнения!

Ален чуть было не заказал еще виски. Нет, слишком рано. Он вышел из бара и направился к машине, которую оставил довольно далеко от Дворца правосудия.

Изогнувшись, он скользнул за руль, включил зажигание. Куда все-таки ехать? Он знает весь Париж, с сотнями людей он на «ты», фамильярно называет их «кроликами». Он преуспевающий делец, добившийся успеха благодаря самому себе, он загребает деньги лопатой. Он из тех, кто всегда твердо знал, что на нем-то уж никто ездить не будет.

«Ты» выходит миллионным тиражом. Пластинки, выпускаемые Аденом, идут нарасхват. В ближайшее время он надеется основать еще один журнал — для школьников от десяти до пятнадцати лет.

Но к кому, к кому мог бы он поехать сейчас, с кем поделиться, отвести душу? Впрочем, так ли уж ему хочется с кем-то делиться и отводить душу? И так ли уж он жаждет во всем разобраться?

Он и не заметил, как очутился снова на улице Мариньяно. Он знал только одно: сейчас ему необходимо быть окруженным людьми, которые от него зависят. «Друзья-приятели» называлось это на его языке. Жене он тоже дал кличку — Мур-мур, окрестил и Адриену на свой лад; так на Дальнем Западе, в Соединенных Штатах метят каленым тавром скот.

И вот вдруг что-то в нем надломилось — что именно, он не знал, но им начал овладевать страх.

В холле перед окошечком кассы стояла очередь — почти одни женщины. Победительницы конкурсов. Конкурсы — великолепный способ поддерживать у читательниц интерес к журналу. Побольше конкурсов — и публика в ваших руках.

Он поднялся по лестнице пешком. Второй этаж, единственный во всем доме, пока еще ему не принадлежит. Он занят импортно-экспортной конторой. Но арендный договор с нею Алену удалось расторгнуть, и через полгода весь дом будет в его распоряжении- тогда он перестроит его.

Ему тридцать два года.

Кто это спрашивал его про их виллу «Монахиня»? Кто это интересовался, семейный ли образ жизни ведут они с Мур-мур?

Никогда они не вели семейного образа жизни! На их вилле — это было переоборудованное Аленом старинное каменное здание, бывшее жилище богатого фермера или средней руки помещика, — каждый уик-энд превращался в подобие вавилонского столпотворения, так что наутро хозяева и гости нередко затруднились бы ответить, в чьей постели или на каком диване они провели ночь.

— Привет, Борис.

Малецкий посмотрел на него взглядом оценщика, словно прикидывая, крепко ли еще патрон стоит на ногах.

— Тут тебя свояк спрашивал по телефону, просил позвонить.

— Домой?

— Нет. В банк.

— Экий надутый кретин!

Он любил повторять, что терпеть не может надутых кретинов. Кретины выводили его из себя.

— Соедини-ка меня с Французским банком, крольчонок. Да, да, с главной дирекцией, на улице Ла Врийер. Вызови господина Бланше.

Вошел с бумагами секретарь редакции Ганьон.