Турист
Шрифт:
– Все-таки не понимаю
– Да длинная история; расскажу, пожалуй, на досуге.
– Почему же не сейчас?
– Неловко.
– Пойдем ко мне.
– Нельзя.
– Знаете ли что, Крозель? Вы более нравились мне преподавателем марсельского patois, чем компаньоном вашего милорда.
– Но ведь неудачи и несчастия страх как действуют на натуру человека.
– А я, напротив того, думаю, что слишком большие удачи делают людей менее любезными.
– Во всяком случае, не в отношении к вам, – сказал Крозель,
– Постойте! Я предпочел бы другого рода клятву, а то, чего доброго, вы перемените и в третий раз собственное имя и все-таки не явитесь!
– Ну, ну... не будь я честный... или нет, этого мало, пусть лишусь моего милорда... достаточно ли вам?
– Вот этак чуть ли не лучше будет.
Мы, смеясь, пожали друг другу руки, отложили свиданье до следующего вечера у меня на квартире и расстались друзьями.
Не только история милорда, но и самые неудачи Крозеля очень интересовали меня, и потому я с большим нетерпением ожидал назначенного свидания.
На следующее утро пробуждение мое было не совсем приятно: на дворе был нестерпимый жар, а в комнате сидел некто вроде уездного антиквария – оба утомили меня донельзя. Русский любитель древностей являлся ко мне только что не с восходом солнца и, разумеется, за делом: он показывал добытые им драгоценности и такие, которые я, может быть, а Доминик – непременно, выбросил бы за окно.
– Не разбудил ли я вас? – повторял обыкновенно двадцать раз антикварий, пока наконец совершенно пробужденный, я не отвечал ему: «нет». В это утро знакомый вопрос явственно долетел до моего слуха, и обычное «нет» завязало разговор.
– А я уж часов шесть как на ногах, – продолжал он. – А сколько обегал!
– Право?
– Прямо с Монте-Мария.
– Гм!
– И не без добычи.
– Что ж приобрели?
– Вещицу...
– Редкую?
– Веков двадцать назад не была редкостью, правда; зато теперь...
– Покажите.
– За тем и пришел.
Иван Петрович Сочин (так звали антиквария) вынул из шляпы фуляр, из фуляра сверток бумаги, а из бумаги заржавелую медную лампу с носиком.
– Ба, знакомая!
– По описаниям как не быть знакомой? Например, в «Собрании Древностей»... есть оно у вас?
– Нет.
– Купите; занимательная книга с печатными изображениями, отчетливо...
– Случится, куплю; а что дали за эту лампочку?
– Отгадайте.
– Не знаю.
– Ну, примерно?
– Право, не знаю, что она стоит здесь.
– Два пиастра; дорого?
– В окрестностях Неаполя дешевле.
– Где же это в окрестностях Неаполя?
– В Пуцоло, например.
– Стало, находят и там.
– Зачем находить? Там их делают.
– Что делают?
– Всякого рода древности, и за такую лампу дайте карлино – отдадут с радостью.
– Ну,
– Как хотите.
– Сейчас видно, что древность и что свежая вещь; этим проведут ребенка разве!
– Или антиквария.
– Я не антикварий.
– Так любитель антиков.
– Что ж из этого?
– Только то, что ручаюсь чем угодно за юность большей части добытых вами древностей.
– Вы проиграете.
– Не думаю.
– Да уж я вам говорю, проиграете.
– Все-таки не думаю.
– Ну, ну, какое пари?
– С моей стороны, две, а хотите, три дюжины точно таких ламп, как эта, и по экземпляру всех медалей, купленных вами здесь.
– Ведь только жаль вас, а то бы...
– Не жалейте, пожалуйста.
– Я честный человек, извольте видеть, и таких пари не держу...
– Напрасно.
– Напрасно? А где бы, например, взяли вы дубликаты медалей?
– Хотите знать?
– Хотел бы.
– Ничего нет легче, – отвечал я с уверенностью, которая заметно смутила Ивана Петровича, – но если Доминик чрез час принесет медали, уступите ли вы лучшую вещь из вашей коллекции?
– Сребренник?
– О, нет!
– Так окаменелый глаз кита?
– И не глаз кита.
– Что ж?
– Фунт Жуковского табаку.
Едва я произнес свое скромное требование, как антикварий схватил шляпу, трость и выбежал из комнаты, не удостоив меня ни одним словом. Иван Петрович был очень разгневан еще более потому, что, казалось, в сердце его запала искра сомнения.
По уходе его я вздохнул свободнее. Будь он истинный любитель древностей, конечно, я не позволил бы себе разочаровывать его и охотно набавил бы лет хоть по тысяче на каждый добытый им антик.
Он ушел, а я стал лепить из глины бюст Доминика. К обеденному часу вместо бюста вышел вздор, и, возвратив глине первобытный вид ее, я пообедал наскоро, наелся винограду и лег отдохнуть в ожидании Крозеля. В семь часов Крозель явился.
– Какова аккуратность? – воскликнул он. – Я обещался быть в семь; взгляните: семь без пяти минут; эти пять минут я хотел было простоять на лестнице. Есть сигара?...
– Есть все, что угодно, – отвечал я, усаживая Крозеля на кушетку и пододвигая к нему несколько сигарных ящиков.
– Чем же мне выкупить такое роскошное угощенье?
– Разумеется, рассказом.
– Про милорда?
– И прежде всего про себя.
– А вы станете смеяться?
– Только над серьезными несчастиями.
– Жестокосердный!
– Как быть!
– Суди же вас небо! Делать нечего: обещал – надо выполнить.
– Надеюсь!
– С чего ж начать?
– Говорю, с вас самих.
– Неужели с самого начала?
– С минуты рождения.
– Будь по-вашему, – сказал Крозель.
Он перевел дух; я пододвинул кресло к кушетке и приготовился слушать.