Туннель
Шрифт:
Но Мария опять умолкла.
— В чем дело? — спросил я. — Почему вы не продолжаете?
— Я тоже… — пробормотала она.
— Я тоже — что? — перебил я нетерпеливо.
— Я тоже только и думала…
— О чем? — жадно спросил я.
— Обо всем.
— Что значит обо всем? О чем?
— О том, как все это странно… О вашей картине… О вчерашней встрече… О том, что случилось сегодня… трудно объяснить…
Неопределенность всегда выводила меня из себя.
— Но я говорю, что только и думал о вас, — подчеркнул я. — Вы же не сказали, что думали обо мне.
Она помолчала. Потом ответила:
— Я
— Вы не уточнили.
— Все это так странно… было так странно… Мне как-то не по себе. Конечно же я думала о вас.
Мое сердце подпрыгнуло. Я жаждал подробностей: меня волнуют подробности, а не обобщения.
— Но как, как? — спросил я с нарастающей тревогой. — Я вспоминал каждую черточку вашего лица в тот момент, когда вы смотрели на дерево, ваши каштановые волосы, ваш жесткий взгляд и то, как он вдруг смягчается, вашу походку…
— Пора кончать разговор, — вдруг прервала она меня. — Сюда идут.
— Я позвоню вам завтра утром, — проговорил я в отчаянии.
— Хорошо, — быстро ответила Мария.
XI
Я провел беспокойную ночь. Мне не давалась работа, хотя много раз я брался за кисть. Выйдя из дому, я неожиданно очутился на улице Коррьентес. Со мной происходило что-то странное: окружающие были мне симпатичны. Я уже говорил, что собираюсь писать обо всем без утайки, и вот тому доказательство — признаюсь честно в одном из худших своих пороков. Люди всегда вызывали у меня неприязнь, даже отвращение, особенно скопления людей. Как ненавидел я летние пляжи! Некоторые мужчины и женщины были приятны, некоторыми я восхищался (я не завистлив), а кого-то искренне любил; дети возбуждали во мне нежность и сострадание (особенно если я сознательно заставлял себя забыть, что со временем они станут такими же, как и взрослые), но люди как таковые всю жизнь казались мне омерзительными. Не скрою, иногда я целый день не могу есть или неделю не в состоянии работать из-за какой-нибудь подмеченной человеческой черточки. Просто невероятно, насколько алчность, зависть, тщеславие, грубость и жадность — все эти признаки человеческой породы — разом могут отражаться на лице, в походке, во взгляде. Что же удивительного, если после подобной встречи тебе не хочется ни есть, ни писать, ни даже жить. Впрочем, гордиться тут нечем: все это говорит о высокомерии, тем более что и в моей душе тоже не раз зарождались алчность и тщеславие, жадность и грубость. Но я пообещал ничего не скрывать и сдержу слово.
Итак, той ночью презрение к человечеству, казалось, исчезло или, по крайней мере, на время смягчилось. Я вошел в кафе Марцотто. Вы, наверное, знаете, что туда ходят слушать танго, как верующие — «Страсти по Матфею».
XII
Утром, около десяти, я позвонил Марии. К телефону подошла та же женщина, что и вчера. На просьбу соединить меня с сеньоритой Марией Ирибарне женщина ответила, что та рано утром уехала за город. Я остолбенел.
— За город? — переспросил я.
— Совершенно верно, сеньор. Вы сеньор Кастель?
— Да, я Кастель.
— Она оставила вам письмо. Извините, но у нее не было вашего адреса.
Я не сомневался в том, что мы сегодня увидимся и эта встреча многое изменит, так что известие об отъезде Марии сразило
Эта неожиданная поездка за город вызвала первое сомнение. Как обычно, я стал припоминать подозрительные подробности, которым раньше не придал значения. Чем объяснить разные оттенки ее голоса во время вчерашнего телефонного разговора? Что это за люди, которые не дают ей спокойно поговорить? К тому же это доказывало, что она способна на притворство. И почему горничная заколебалась, когда я позвал сеньориту Ирибарне? Но особенно запомнилась фраза: «Когда я закрываю дверь, это значит, меня не должны беспокоить». Мария была окружена какими-то таинственными тенями.
Все эти мысли одолевали меня, пока я мчался к ней домой. Странно, что она не узнала моего адреса: я знал уже и адрес и телефон. Она жила на улице Посадас, почти на углу с Сивер.
Когда я поднялся на пятый этаж и позвонил, чувствовал я себя достаточно паршиво.
Дверь открыл слуга, наверное, поляк или что-то в этом роде; я назвался, и он провел меня в тесную гостиную, заваленную книгами: стены были до потолка уставлены книжными полками, вдобавок книги горой лежали на двух столиках и даже на кресле. Меня поразила необычная величина некоторых томов.
Я привстал, чтобы внимательнее изучить библиотеку. Вдруг мне почудилось, что за моей спиной кто-то есть. Я стремительно обернулся и в дальнем углу увидел человека, высокого, худощавого, с прекрасно посаженной головой. Он улыбался как бы мне, хотя улыбка была блуждающей, неопределенной. Глаза его были широко раскрыты, и я догадался: это слепой! Вот почему книги были такими огромными.
— Вы Кастель, не правда ли? — вежливо поинтересовался он, подавая руку.
— Да, сеньор Ирибарне, — пробормотал я, нерешительно протянув руку и думая, в каком родстве он может находиться с Марией.
Предлагая жестом сесть, он слегка иронично улыбнулся:
— Я не Ирибарне, и не говорите мне «сеньор». Меня зовут Альенде, я муж Марии.
Привыкший по-своему оценивать и осмысливать паузы, он тут же добавил:
— Мария всегда называется своей девичьей фамилией.
Я замер.
— Мария много рассказывала мне о ваших картинах. Я ослеп несколько лет назад и еще помню, как выглядят предметы.
Он будто стыдился своей слепоты. У меня пересохло во рту. Как хотелось вырваться на улицу и спокойно во всем разобраться!
Слепой вынул из кармана письмо и протянул его мне.
— Вот письмо, — сказал он просто, словно речь шла о самых обычных вещах.
Взяв письмо, я собирался уже спрятать его, но слепой вдруг добавил, будто увидев мой жест:
— Читайте, хотя, поскольку оно от Марии, думаю, в нем нет ничего срочного.
Меня трясло. Пока он зажигал сигарету и предлагал мне закурить, я вскрыл конверт. Письмо состояло всего из одной фразы:
Я тоже думаю о вас.