Туннель
Шрифт:
Девушка заходила в учреждение по делу или работает там — другого варианта быть не могло. Конечно, последнее меня устраивало больше. Это означало, что, расставшись со мной, незнакомка была выведена из равновесия и пошла домой. Значит, надо ждать ее завтра у входа.
Теперь рассмотрим вторую гипотезу: дело. Ведь могло быть и так: взволнованная нашей встречей, она отправилась домой и решила перенести все на завтра. И в этом случае надо было ждать у входа.
И то и другое меня вполне удовлетворяло. Третий вариант был ужасен: дело сделано, пока я возвращался в «Компанию Т.» и катался на лифте, иначе говоря, мы разминулись. Правда,
И все же были две благоприятные версии, и я в отчаянии уцепился за них.
Дома меня мучили противоположные чувства. С одной стороны, стоило вспомнить о словах: «Я все время думаю о ней», как сердце начинало бешено стучать, открывалась какая-то пока неясная, но широкая перспектива, пробуждались силы, до сих пор дремавшие. С другой стороны, прежде чем я увижу ее, может пройти вечность. Мне было необходимо ее увидеть. Я заметил, что громко повторяю: «Это необходимо, это необходимо!»
IX
Ранним утром я уже стоял у дверей «Компании Т.». Все служащие давно вошли, но девушка все не появлялась; очевидно, она там не работает, хотя теплилась надежда — она заболела и несколько дней проведет дома.
Оставалось еще пресловутое дело, так что надо было сидеть все утро в кафе на углу.
Я совсем отчаялся (было уже около половины двенадцатого), как вдруг незнакомка вышла из метро. Я вскочил в страшном волнении и бросился ей навстречу. При виде меня она застыла, как вкопанная, конечно, не ожидая моего появления. Странно, но ощущение того, что мозг работает с железной точностью, придавало мне необыкновенную решимость; я чувствовал себя сильным, мужественным, энергичным и способным на все. Грубо схватив девушку за руку, я молча потащил ее за собой по улице Сан-Мартин к площади. Казалось, воля покинула незнакомку: она не проронила ни слова.
Когда мы прошли квартала два, она спросила:
— Куда вы меня ведете?
— На площадь Сан-Мартин. Мне нужно многое сказать вам, — ответил я, продолжая решительно шагать, не выпуская ее руки.
Она прошептала что-то о делах в «Компании Т.», но я тащил девушку дальше, не слыша ее слов. И повторил:
— Мне нужно многое сказать вам.
Девушка не сопротивлялась: я казался себе мощной рекой, несущей щепку. Мы пришли на площадь, и я отыскал уединенную скамейку.
— Почему вы убежали тогда? — было моим первым вопросом.
На лице ее появилось то же выражение, что поразило меня вчера, когда она произнесла: «Я все время думаю о ней». Странный взгляд — неподвижный, проницательный, словно идущий из глубины мозга; он мне что-то напоминал, глаза были знакомы, но непонятно, где я их видел.
— Не знаю, — ответила она наконец. — Сейчас мне тоже хотелось бы убежать.
Я сдавил ее руку.
— Обещайте, что больше не уйдете. Вы нужны мне, вы очень нужны мне!
Она вновь изучающе посмотрела на меня, но ничего не ответила. Потом отвернулась, глядя на какое-то далекое дерево.
В профиль девушка никого мне не напоминала. Лицо ее было красивым, хотя и жестким. У нее были длинные каштановые волосы. На первый взгляд она выглядела не старше двадцати шести лет, но что-то выдавало возраст, нечто, присущее людям, прожившим долгую жизнь, — не
— Вы очень нужны мне, — повторил я.
Она не ответила и продолжала смотреть на дерево.
— Почему вы молчите? — не вытерпел я.
Не сводя глаз с дерева, незнакомка произнесла:
— Я никто, а вы большой художник. Зачем я могу быть вам нужна?
Я закричал в сердцах:
— Вы необходимы мне! Понимаете? Не поворачиваясь, она пробормотала:
— Зачем?
Я ответил не сразу. Выпустив ее руку, я задумался. И в самом деле, зачем? Никогда прежде не задавался я этим вопросом, а лишь подчинялся необъяснимому инстинкту. Я принялся веточкой чертить на земле геометрические фигуры.
— Не знаю, — прошептал я после долгой паузы. — Еще не знаю.
Мысль напряженно работала, и рисунки становились все более замысловатыми.
— Моя голова похожа на темный лабиринт. Иногда вспышки на мгновение освещают его коридоры. Мне никогда до конца не ясно, зачем я совершаю те или иные поступки. Нет, не то…
Я понимал, что говорю ерунду: вовсе не такой была моя жизнь. Я предельно сосредоточился: может быть, я недостаточно все обдумал? Ведь мой мозг похож скорее на счетную машину, чем на лабиринт, взять хотя бы теперешний случай: разве все эти месяцы я не был занят размышлениями и прогнозами? И то, что мы наконец встретились, во многом — результат моих логичных действий. Почувствовав, что нащупал какую-то важную мысль, и боясь упустить ее, я сделал еще одно гигантское усилие. И закричал:
— Не думайте, что я не способен объяснить! Наоборот, я только этим и занимаюсь. Но представьте себе капитана, который ежеминутно с математической точностью отмечает координаты корабля и продолжает неуклонно двигаться к цели. Хотя не знает, зачем идет к ней, понимаете?
Она растерянно повернулась ко мне, затем опять перевела взгляд на дерево.
— Чувствую, что без вас я не смогу сделать чего-то самого главного, но еще не знаю почему, — сказал я.
И вновь принялся чертить веточкой, напряженно соображая. Затем добавил:
— Знаю только — это как-то связано со сценой в окне: вы были единственным человеком, придавшим ей значение.
— Я не искусствовед, — прошептала она.
И я заорал:
— Не говорите мне об этих кретинах!
Она изумленно обернулась. Тогда, понизив голос, я спокойно объяснил, почему не доверяю критикам, изложил теорию ланцета и все прочее. Она слушала не глядя и, наконец, сказала:
— Вы жалуетесь на критиков, но они всегда вас превозносят.
Это меня взбесило.
— Тем хуже! Поймите! Подобные комплименты вызывают горькие мысли: я иду по ложному пути. Задумайтесь, например, над тем, что произошло на выставке: никто из этих тупиц не догадался, как важна сцена в окне. Лишь единственный человек обратил на нее внимание — вы. А вы не критик. Нет, заметил еще один тип, но он упрекнул меня в том, что сцена вызывает страх, даже отвращение. Вы же, наоборот…