Триптих
Шрифт:
Почему так могут остервенеть люди? Как бы самой не остервенеть, не обозлиться бы окончательно — тогда беда, ой, ой, что я натворю. Всё же доброта, наверное, нужнее, в жизни без неё невозможно. Надо её выискивать, если сразу не увидишь, надо искать.
И вообще-то надо быть доброй, наверное, это даже легче. Злости так много в мире, что если сама будешь злиться, то задохнёшься.
Вчера наконец попала в Дворец бракосочетания. Ужас. Если и стану когда-нибудь расписываться, только в простом загсе. Подруга пригласила меня на свадьбу. Купила цветов и подарок очень хороший, как достала, об этом напишу особо — целая история. Пришла.
После всей этой процедуры сели все в такси, было их заказано три, с лентами, куклой, медведем — фу. Села рядом с женихом, с другой стороны невеста. Он на кольцо своё смотрит, говорит довольно-таки вызывающе:
— Это мы сейчас снимем, — и кладёт в карман. Она на него так жалостно уставилась, а он своё: — Правда, — говорит, — и выкинуть его не жалко. Но можно и подарить кому-нибудь.
Какой хам! А вечером потащился меня провожать, ушёл со свадьбы, таскались по Москве, не могла от него отделаться. Ну, как это назвать?!
Бабушка, например, отравила мою юность. Я постоянно наблюдала её ревнивый, тяжёлый взгляд, которьим она смотрела на маму. Или когда они бывали вместе с папой, то на них обоих. Я-то ведь понимала, что маму она ненавидит, да и мама её. Только не выражали этого, так они считали, но я-то ведь всё видела с того самого времени, как себя помню.
У нас в семье хоть мама на папу смотрит как на человека, любит его, наверное. Это точно. А у моей подруги, там вообще отец с матерью не живут и только делают вид, что у них семья и всё в порядке, для детей. А кому это нужно? Она уже в восемь лет обо всём догадывалась, всё понимала. Даже ещё раньше сообразила, что между отцом и матерью всё пустое, одно кривлянье и ложь. Дети не дураки! Всё понимают! Потом осуждают — какие это родители, если с детства прививают обман.
Люблю зеркало. Бабушка всегда упрекала: всё вертишься, вертишься, счастье проглядишь. А Танечка сама в зеркале каждую свою морщинку разглядывает, изучает и замазывает тоном. У неё пять разных тонов, французские. А меня за зеркало тоже ругает, говорит: слишком много любуешься на себя. И не понимает, что я люблю зеркало не для того, чтобы на себя любоваться. Я даже не так уж и нравлюсь себе, внешне. А просто так. В зеркало посмотришь и не так одиноко становится. Дружелюбство какое-то видишь, и не одна. А то ещё растроишься, расчетверишься, и совсем весело. Очень хорошо понимаю, почему раньше богатые украшали себя зеркалами.
Дни улетают от меня, улетают. Ничего не успеваю и не записываю, а надо бы, много чего есть такого.
Я знаю, что никогда не стану художником, для этого у меня мало упорства, а может быть, и таланта. Мне предложили стать манекенщицей. Наверное, это идея. Можно будет поехать за границу.
Он вошёл, и всё во мне заликовало. Сразу, не зная меня, в первый раз ведь увидел, пошёл прямо ко мне, никого не замечая, взял обе мои руки и поцеловал сперва одну, потом другую. Я подумала: вот он, наконец! Мы недолго оставались со всеми и ушли. Он вёл меня по улице, как будто так и надо, обнял и вёл. Потом остановил машину какую-то, не такси, и привёз
«Лапынька, детынька, я очень пьян. Знаешь, прийму сейчас холодный душ и встретимся с тобой. Хочешь?» Молчу. Он: «Аллочка?» Молчу. «Галя?! Нет? Валюша?» Говорю: «Нет». — «Лариса, золотко!»
Бросила трубку.
Снег это радость, это чистота, и в каждой снежинке целый мир. Я готова плакать, когда он тает. И как он грязнится, снег, здесь в городе. А у нас что? Пески. Я шла переулком, и снег лежал, его было так много, и он заглушал шаги, и так было тихо, и так светло от чистоты и белизны, и ночью светло.
Конечно, ничто не раздражает так, как чужой телефонный разговор, да ещё если он бесконечный. Танечка всё время злится на меня, что я подолгу разговариваю. Но если уж сама засядет, то можно лопнуть. Ей можно, а мне нельзя. Логика железная. И так во всём.
Наверное, не надо было, чтобы я родилась. Папе с мамой это не надо было в первую очередь. Если бы я была им нужна, разве они бы согласились, чтоб я уехала. Ощущать себя в будущем, будущее в себе. Что это значит? Мне кажется, что я жила и всегда буду жить. Форма? Ну этого я не знаю.
Танечка уверена, что очень современна. Дружит с молодёжью, это она так считает, что дружит. Как люди ничего в себе не понимают. Ведь и молодёжь в её воображении совсем не такая, какая есть, а такая, как ей хочется, какую она себе выдумала. И её аспиранты, студенты делают вид, что дружат с ней как с ровесницей. Дудки. Ничего подобного. Я видела, как они приходят к ней домой на консультации. Обман сплошной, двойной обман. Мне, может быть, её больше всех жалко. Танечка считает, что она их очень любит. А по-моему, она любит только себя. Я знаю, что и меня она не любит. Наверное, вообще не знает, что это такое кого-нибудь любить. Потому-то мне и жаль её, а Лёшка не пони мает. Я ему пытаюсь внушить. Он хороший, но слишком большой материалист.
Подумаешь, знаний у неё много, а кому они нужны, чужие знания, ими не попользуешься. Каждый сам знания приобретает. Они не твои, это даже не чужие деньги, их хотя бы можно украсть. А то и бабушка моя взялась меня учить. Вот бабушку мне совсем не жаль, потому что бабушка в доме — власть.
В нашем городе, по-моему, есть тайное общество, правда, у собак. Я часто наблюдала, как по утрам, они возвращаются откуда-то озабоченные, возбуждённые, что-то обсуждают между собой. Когда я их встречала стаями по утрам, маленьких и больших, лохматых и гладкошёрстных, мне всегда казалось, что они возвращаются именно с какого-то тайного совещания, и очень завидовала им. А что? Может быть, и так. Мне говорили, по ночам они охотятся в песках, но что мы, люди, знаем вообще? Только воображаем о себе очень много.
Что я такого плохого сделала? Ведь всем этого так хотелось — моего института. Я бы ничего и не выдумывала, никогда бы не обманывала. Разве это легко? Но уж раз все вы так хотели, волновались, переживали, то ради вас я и пошла на это, и всё разыграла. А теперь меня же обвинят. Я хотела только, чтобы все успокоились. Обо мне ведь никто не подумал. Дали бы хоть осмотреться в Москве, никуда не гнали. Может, я и устроилась бы на какой-нибудь завод и ещё как бы хорошо работала. Нет, подавай всем институт. Ну и получилось. Никто никого не может понять, и главное даже не хочет. А вот я всех хочу, и за это меня же осуждают.