Триарии
Шрифт:
– Нет, - проговорил император, коротко и резко, не открывая глаз. – Отстаньте.
Не то, чтобы он хотел как-то уязвить медика, просто на более полный ответ не осталось сил и дыхания.
– Алюшников сообщает - ракетная батарея особой мощности развернута, заканчивает заправку топливных баков, - доложил связист. – Но нет целеуказания. Гвардейцы продолжают сражаться с штурмдивизией, подробности неизвестны.
Терентьев пропал без вести, предположительно убит. Гвардейская бригада почти разгромлена. Восьмой опорный вычеркнут. Спешно перебрасываемые подкрепления не успевают. И все это когда, казалось,
– Разведку… отправьте разведчика. Что с Восьмым.
Он говорил медленно, дыша коротко и неглубоко, старательно выговаривая отдельные буквы и слова. Левую часть тела охватывал скользкий холодок, крадущийся под одеждой, как стая ледяных мокриц. Константин сосредоточился и представил, что его поливают обжигающе-горячим душем. Это ненадолго помогло.
– Вы умрете… - донеслось откуда-то издалека, но в тоже время очень отчетливо.
Константин открыл глаза и посмотрел в лицо врачу-кардиологу, который в свою очередь взирал на монарха с выражением тоскливого и безнадежного отчаяния.
– Вы умрете, - повторил медик. – Пожалуйста. Позвольте помочь Вам…
Константин улыбнулся. Вернее, скривил холодные непослушные губы.
– Скоро, - пообещал он. – Еще немного. Я должен… знать.
* * *
– Свинские собаки! Бездельники! Шпицрутенов на вас нет!
С командира атомной мортиры моментально слетел весь лоск «товарищества», и, срываясь на визг, он орал, как, наверное, орал когда-то его предок, требуя - «Бей, не жалей, король на замену пришлет другого!».
У крупнокалиберных орудий с раздельным заряжанием обычно производится сначала прогревающий выстрел холостым. Затем пристрелочный, обычным снарядом, для определения отклонений, связанных с качеством разных партий пороха. Из-за этих действия, а так же из-за отказа от бетонирования площадки, одна из опор просела непосредственно перед выстрелом. Снаряд покинул ствол с отклонением от заданной траектории, ошибку усугубил сильный ветер. Вместо запланированного поражения получилось лишь частичное накрытие.
Старший бомбардир был не виноват, но дефицитный атомный снаряд оказался использован нерационально. Следовательно, нужно было «переустановить» махину и повторить. И пока команда мортиры манипулировала огромными гидравлическими домкратами, полковник заранее представлял позор грядущего доклада по расходованию специальных боеприпасов и вымещал бешенство на тех, кто попадался ему под руку.
Если бы он был ясновидящим и мог проникать взглядом через пространство, то, вероятно, смог бы увидеть, как в десятках километров к северо-востоку мучается отчасти похожими проблемами его альтер эго со стороны Империи – командующий ракетной батареей особой мощности. Два реактивных снаряда с атомными боеголовками – последний и неприкосновенный резерв Ставки – были готовы и заправлены. Но не имели точного указания цели, а без этого даже самое мощное оружие оказывалось бессильным.
Полковник так же мог бы узнать, что в течение последних часов русский ракетчик аврально рассылал запросы и курьеров, требуя любой ценой найти … геолога или агронома, любого, но
Бледный от ужаса бомбардир доложил, что следующий залп пойдет с абсолютной точностью. Но полковник не торопился, понимая, что если и второй выстрел ляжет со смещением, на карьере можно ставить жирный крест. Требовалось все перепроверить и наконец нанести последний удар - точный и сокрушительный.
* * *
Тяжелый черный дым то низко стелился по серой земле, то рвался вверх раздерганными клочьями, повинуясь шквальным порывам. Вездесущий пепел танцевал на ветру невесомыми хлопьями, как страшный снег, отсыпанный из самой преисподней. Пылала щетина травы, разлившееся из пробитых баков топливо, железо и трупы. Казалось, горит даже земля. Вспышки танковых орудий чередовались с огненными метлами ракет, разноцветные линии трассеров полосовали дымный воздух, расцвечивая поле боя замогильной иллюминацией.
Гедеон поймал в прицел очередную грязно-серую, с зелеными разводами, угловатую тушу. Танк бешено водил длинной пушкой, странными рваными движениями, словно наматывал на ствол невидимую нить. Видимо, старался выцелить особо верткую, трудную мишень. Молодой наводчик прикусил губу – до крови и соленого привкуса в пересохшем рту – и подкручивал верньеры надстройки, стараясь успеть прежде, чем его «коллега» в квадратной рубленой башне танка.
Что-то кричал мехвод, вцепившись в рычаги с такой силой, будто старался сплющить металл стальной хваткой твердых жилистых ладоней. Ему отвечал командир – кажется, мехвод хотел отойти под прикрытие соседнего холма, но подполковник требовал оставаться на месте, чтобы не сбивать прицел оператору.
Огонь!
Обычно ракета стартовала под небольшим углом, вверх, чтобы компенсировать неизбежную просадку и не врезаться в землю или преграду перед «лучником». Далее включались механизмы корректировки, они выводили снаряд к мишени по пологой дуге, схожей с очень втянутой баллистической параболой. На этот раз ракета ушла свечой к грязно-серому горизонту, не реагируя на команды наводчика. Гедеон запоздало понял, что забыл подсоединить провода, поэтому снаряд стал неуправляем.
Опять загремел автомат перезарядки, пусковая установка опустилась в корпус машины, раскрыв захваты для нового контейнера. Гедеон механически считал - боезапас насчитывает тринадцать ракет, три уже выпущено. Одна попала в мишень, но с непонятным результатом, вторая срикошетила от башни, третья использована впустую. Осталось десять.
Что-то взорвалось совсем рядом, в раскрытый люк намело мусора. Дым сильно ограничивал обзор оптики, это было очень плохо. Противник рвался вперед, стараясь как можно быстрее войти в ближний бой, танки стреляли на ходу, не обращая внимания на тонкую линию пехотного заслона. Мехвод ворочал рычаги, стараясь одновременно и маневрировать, уходя из вражеских прицелов, и не сбивать поле обзора для наводчика. Что-то говорил подполковник, но Гедеон его уже не слышал, обратившись в живое продолжение аппаратуры наведения.