Триарии
Шрифт:
Продолжаем.
– Сколько у нас крови?
– Пятнадцать доз нулевой, по восемь второй и четвертой, десять третьей.
– У этого какая группа?
– Ноль.
– Готовьте две дозы крови. И теплый физраствор для промывания готовьте, литров шесть. С риванолом.
Зажим. Еще зажим. И еще. Уже дважды куски исковерканного металла с бряцанием падают на металлический поднос, такие безобидные на вид. Но откуда-то продолжает кровить, по капле... за час и даже за два по капле столько натечь не могло. Тромбировалось? Хорошо бы.
Полная ревизия кишечника.
[Люэ, «Лекции по военно-полевой хирургии», 1900 год, а так же Зейдель, «Военно-полевая хирургия», 1905 год.]
Господи, благослови науку и медицину.
Еще зажим. Должен быть третий осколок, должен, но куда его унесло-то? Где-то около печени. Причем, с внутренней стороны. Почки целы, ну хоть в чем-то повезло. Хотя нет, не только. То ли пациент – тертый калач с опытом, то ли просто так карта легла, но, похоже, он ничего не ел, по меньшей мере, последние сутки. Не будет каловых масс между пальцев и, что важнее всего – в брюшине.
– Пульс сто, наполнение улучшается.
Это все переливание крови и создание запаса. Американцы говорили – «невозможно, такую систему нужно делать десять лет». А вот хренушки вам, заморские лекари. Забор крови от доноров в тысячу доз – пятьсот литров - за сутки прошли зимой. Сейчас уже почти полторы тысячи. К концу года выйдем на две.
Под пальцами что-то маленькое и твердое. Малый фрагмент, о котором даже не предполагал. Пропустил бы – и пациент мог бы прожить с ним всю жизнь, даже не подозревая, что глубоко в утробе затаился капсулированный кусочек металла. А мог бы умереть через сутки-другие от стремительного перитонита.
Кто-то страшно кричит снаружи. Наверное, ожоговый, у них всегда очень высокий, тонкий крик. Пусть кричит, сейчас его нет, он все равно, что на другом континенте.
Вот осколок, прямо за печенью. Рассек внешнюю оболочку железы и замер, ожидая момента, когда можно будет чуть провернуться и вскрыть артерию. Так оно выглядит – обыденное медицинское чудо. Еще полсантиметра – и смерть.
Последний кусок чужой стали опустился поверх уже извлеченных собратьев, злобно звякнув напоследок. Теперь два метра кишок резецировать, разрыв зашить. Пуговку Мэрфи ему, для облегчения соединения кишок и, если все будет хорошо, отделается умеренным соблюдением диеты лет на тридцать, а то и на сорок… Медленно, осторожно. Сколько раненых ушло в лучший мир потому, что хирург расслабился и чуть поспешил. Что-то пропустил, что-то недоделал, недосмотрел.
Теперь промыть.
– Горячий физраствор. Аспиратор переключить.
Струя физраствора - прозрачной, с легким лимонным оттенком жидкости - вымывает из разверстой брюшины сгустки крови, грязь, скудное кишечное содержимое.
– Готовьте радиометр.
Навряд ли что внутрь попало, но береженого...
– Пульс
– Кровь в вену не идет!
– Вижу, - проскрипел сквозь зубы хирург.
Из-за печени пробивается струйка крови, слабенькая, но крепнет. Здравствуй, вторичный шок, вот и ты. Когда раненый в шоке - это плохо. Когда уже вроде бы выйдя из него, пациент валится туда снова - это стократ хуже. Кровь в вену не идет, значит, кровоснабжение практически встало. Еще один шаг в ладью Харона.
Казалось, стать более бледным невозможно, но раненому это удалось. Кожа обрела прозрачно-голубоватый оттенок, лицо походило на череп, туго обтянутый пергаментом.
– Буду вскрывать левую сонную артерию. Аппарат Боброва, быстро!
Наш последний аргумент. Внутриартериальное нагнетание крови - чтобы дать хоть какое-то давление жизненно важным органам. Бакулев пробовал, говорят, с того света вытаскивал.
Иглу в артерию. Подогретую кровь - под давлением прямо в артерию, к мозгу, пока не наступило кислородное голодание. Держись, боец, мы тебя не отпустим.
И тут сердце замерло, как уставший солдат, присевший отдохнуть на минутку, да так и замерший, привалившись к стенке окопа. Значит, ничего у нас нет срочнее, чем его запустить.
– Камфору под кожу.
Никакой реакции.
Непрямой массаж сердца. Раз, два, три... Непередаваемое ощущение, которое никогда не поймет не-медик – почти что держать в руке сосредоточие человеческой жизни, жадно ловить его малейшее трепетание. Среди хирургов почти не бывает толстяков - трудно набрать лишний вес, когда каждая секунда такого ожидания сжигает калории, как атомный реактор.
Есть сокращение, но это пока ничего не значит. Еще одно, и еще.
Вдохнул... выдохнул.
– Кислород.
Дышит. Поверхностно, слабо, но дышит. То, что пульс не прощупывается - ерунда.
– Лейте кровь. Две дозы в артерию, как пойдет в вену - две дозы туда. Среди оставшихся выздоравливающих есть такие, у которых можно взять кровь? Нужна нулевая группа. Поищите. Боюсь, с тем, что осталось, мы его не вытащим.
– Есть пульс! Сто двадцать, очень слабый.
Ну, что, дружище, держись. Сейчас затампонируем печень кусочком сальника, зашьем. Как новый не будешь, до конца жизни – диета и дважды в год медицинский осмотр.
Но не умрешь. По крайней мере - не сегодня.
– Что там за шум? – спросил Поволоцкий, снимая маску и с наслаждением протирая лоб и глаза. Боже, какое это счастье – самому взять и протереть лицо, которое будто закаменело от мышечных узелков.
– Раненые. Еще три машины.
– Радиометр?
– На втором диапазоне - зеленый.
– Примите этих и сменяйтесь. Я моюсь и перехожу в главную операционную.
Мир вокруг Ивана рождался заново - из звона в ушах, сухости во рту, пелены перед глазами... «Палатка. Полевой госпиталь», подумал он, силясь сообразить, как же он сюда попал. «Судя по не слишком далекой канонаде - медсанбат. Значит, про День Победы был сон... ну, что ж, еще повоюем...»