Транс
Шрифт:
Я, почувствовав боль в ноге, засучил штанину и увидел треснувшую корку запекшейся крови на колене.
– Убери руку от телефона, Еремеев. Поговорим, пока свидетелей нет.
– Не положено. Я обязан позвонить…
– «Посох» – фирма надежная, но, боюсь, там совсем не представляют масштаба увиденного мной. Скажу честно, расскажи мне кто-то об этом, не поверил бы. Посчитал бы все за бред сумасшедшего. Откуда на моих коленях ссадины?
– Стигматы, – не задумываясь ответил Еремеев, наконец-то перестав тянуться к телефону. – Стигматы, – повторил он, выйдя из-за стола и направляясь к двери. – Гляну, не привлек ли огонь свечи не нужного нам сейчас свидетеля. Сиди тихо. Бог с тобой, поговорим.
Меня насторожило желание Еремеева сразу доложить в «Посох» о моем пробуждении. Хорошо, что прежде он зажег свечу, – я успел выхватить трубку из его рук. А если он произнес слово «стигматы», значит, «Посох» не собирается верить мне. Но почему?
Через минуту Еремеев вернулся в комнату. Вытирая потный лоб, сел напротив меня. Уравновесил дыхание, отодвинул телефонный аппарат к краю стола.
– Надо, надо, Поляков… Баба Аня в реанимации. Два дня пластом лежала. Милка твоя и позвонила в «Скорую»… Помнишь, ты просил меня успокоить ее родителей? И адрес дал?
– И что? Не вижу причин для волнения.
– А то… Послал чижика. Вышла, говорит, женщина, выслушала: чижик ей – мол, не волнуйтесь, дочь на даче у подруги… Заплакала женщина. Сказала, что Людмила Вострецова… два года как на кладбище, в могиле. Самоубийство… И дескать, никакой Милки здесь нет. Чижик сперва подумал, что над ним подшутили, но, пораскинув мозгами – «Посох» хорошие бабки платит за выполнение твоих распоряжений, – пошел в домком или еще куда-то, добыл фотографию. Сам смотри. – Еремеев достал бумажник и протянул мне снимок.
Да, с фотографии на меня смотрела Милка. Правда, здесь она коротко острижена и совсем молоденькая.
– Чижик и в милиции побывал, убедился. Вострецова два года назад повесилась… Наркоманила. «Посох» запросил и официальный документ о времени и причинах смерти наркоманки. Там еще за ней какое-то преступление числилось… Я сам, узнав, растерялся.
– А где Милка сейчас? Куда делась? – Я слушал Еремеева и не верил. Очень уж на сказку походил его рассказ.
– Скрылась. А в милиции уже занимаются Дятлом и Стоценко… Может быть, это она туда позвонила и чего-то наговорила. Милка – в бегах. Опять же, кто она на самом деле? Ведь не покойница же!
Еремеев не знал о мерчанке, похожей на Милку. Неужели здесь есть какая-то связь? «Чушь», – подумал я, но в глубине души засомневался. Всякое может быть.
– Наше начальство решило не трогать тебя недели две. – Еремеев отвернулся к окошку. – Доктора осматривали тебя, кровь из вены брали – полный порядок, нормальный здоровый сон… Да, тут вчера еще новость: на книжных рынках в столице автографы появились, похожие на те, что из архива бабы Ани… В драку идут. А наши ученые жалобы строчат во все инстанции: «…бесценные сокровища уплывают к спекулянтам». Милка, видать, не все тебе отдала, а припрятала кое-какие бумаги и драпанула с ними, чтоб выгодно продать и разбогатеть. Шустрая оказалась покойница… Стоценко нервы лечит. Как узнал про Вострецову, так сам добровольно в больницу лег, в психушку… Дятел квартиру обменял – на Киев. Я с Дятлом долго разговаривал после твоего отъезда. Выдумал он историю с покойником. Оказывается, он бабушкин сундучок с письмами хотел притырить. Так вот, когда шел Дятел с сундучком, около кладбища встретил двух лилипутов – мужичок и женщина – и остановился. Кинул сундучок в кусты и обратился к ним: как пройти туда-то? Лилипуты плечами пожали и дальше пошли, а я, говорит, вернулся за сундучком. Шарю, говорит, руками в кустах. Что-то живое почувствовал и с когтем. Спичку зажег – куриная нога. Но огромная, в чешуе вся – этот самый сундучок за ручку держит. Голову, говорит,
– Значит, говоришь, военные заинтересовались? – Я подмигнул Еремееву. – Оно и понятно… Целую армию можно за несколько минут перекинуть в любую точку планеты.
Не верил я Еремееву. Что-то уж очень он болтлив стал. Нагородил о милиции, военных. Если все так, то меня должны ждать с распростертыми объятиями. Но почему он назвал болячки на моих ногах стигматами? Повторил слова доктора, осматривавшего меня?
– Ты обещал молчать о нашем разговоре, – напомнил Еремеев. – Голову снимут, если узнают, что я тебе про военных проболтался.
– Заметано. И что ты предлагаешь делать сейчас?
– Звонить. – Он кивнул на телефонный аппарат. Глянул в окошко и придвинул ко мне стакан: – Глотни – тамус.
Что он все в окошко поглядывает? Неужели не верит в силу травы, которую, наверное, сыплет милиционеру – или кто там спит в сарае – в чай для крепости сна, подумал я, глядя на вздрагивающие руки старателя.
– Подождем утра, – сказал я, потягиваясь. – Согласись, надо обдумать свое положение, чтоб не продешевить. Если тебе, как ты говоришь, «деньжищи», то мне-то…
– Это можно, – согласился он, глянув в окошко.
«Ай да Милка!» – подумал я. Слямзила часть ценных бумаг и деру дала. Хотелось бы ей в глаза сейчас глянуть… А не посоветоваться ли мне с Яковом? Может, подскажет, как избавиться от заинтересовавшихся военных. Мир Якова должен остаться чистым и свободным от фабрик и всякого рода оружия… Трра-та-та-трат… Нет, не то. Как же звучат кастаньеты?.. Я забыл. Забыл! Неужели мне никогда больше не попасть в мир лесного человека?!
– Еремеев, – позвал я, открыв глаза.
Он глянул на меня вопросительно, готовый исполнить любое мое желание.
– В горнице было много всяких трав. Раньше совсем не ощущался запах плесени.
– Доктор велел все выкинуть.
– Дурак твой доктор, – проворчал я и вновь закрыл глаза.
О пуговице, подаренной мне. Яковом, вспомнил лишь тогда, когда услышал голоса подходивших к дому людей.
«Значит, так, – сказал я мысленно, – зажимаю диск-пуговицу в кулак…» Камни завитушки приятно холодили ладонь. Сама завитушка похожа на клубок змей… Но ничего не произошло. «Глупец ты, Поляков», – подумал я, продолжая сжимать пуговицу.
– Кто тебе сказал, что на коленях стигматы? – спросил я, прислушиваясь. Дверь в горницу оставалась открытой. Где же люди, голоса которых я слышал? – Все это ложь. Я не Франциск Ассизский!
Я не договорил: открыв глаза, увидел небо над головой. Каменная ладонь. Я лежал на каменной ладони!
– Чего разлегся? – услышал я голос гнома. – Пива хочешь?
– С удовольствием бы, но мне надо к Якову, – сказал я, увидев гнома с хворостиной. – Торопиться мне надо. – И, щурясь от яркого солнца, обернулся белым ангелом.