Теселли
Шрифт:
Последствия удара давали себя чувствовать и после больницы. Голова его иногда начинала непроизвольно дергаться, и при этом он ощущал такую острую боль, будто в мозг вонзали шило. А шрам от удара подковой остался на лбу на всю жизнь.
Время шло… Уже второй год, как нет Рустема. Писем он домой не пишет. Раньше близкие к Саледину-ага люди, побывавшие в Севастополе, приносили о нем известия. Говорили, что жив и здоров. Теперь о Рустеме ничего не известно. Сеид Джелиль молчит.
В один из весенних дней в деревне появились немецкие солдаты. Боясь, что они могут отобрать его последнюю клячу, Саледин-ага, захватив с собой Мидата, уехал в лес на все лето — на заготовку древесного угля. Тензиле-енге пригласила
Однажды Тензиле-енге сидела утром на Топчане и пила кофе. Неожиданно во двор вошла Гуляра.
— Селям алейкум, Тензиле-енге! — сказала она робко. — Я пришла к вам с вестью.
— Алейкум селям, дитя мое. Рассказывай, какая у тебя весть?..
— Моему брату передали письмо на ваше имя. Может быть, это от вашего сына Фикрета-ага и в нем что-нибудь сказано и о моем отце? — сказала девушка.
Вытащив из-за пояса, отделанного позументами, истрепанный конверт, испещренный множеством печатей, Гуляра протянула его старухе. Тензиле-енге осторожно вытащила исписанную зеленоватую бумажку и, надев очки, начала читать. Через минуту она радостно воскликнула:
— Правильно, дочка, письмо от моего Фикрета! Но я плохо разбираю его почерк.
В это время в дверях показалась Сеяре. Она обнялась и поцеловалась с девушкой. Дочь Тензиле-енге была на два года старше Гуляры и до замужества дружила с ней.
— Ты, Гуляра, что-то очень изменилась! Давно я тебя не видела.
— Я принесла письмо от Фикрета-ага! — сказала Гуляра.
— На, читай, дочка! — нетерпеливо попросила Тензиле-енге, обращаясь к Сеяре.
Девушка начала читать:
— «Дорогие, многоуважаемые и добрейшие родители! Шлю вам свой самый сердечный привет. Шлю также поклон сестре моей Сеяре и братьям моим Рустему и Мидату. Спешу сообщить вам, нас привезли в город Рыбинск в кавалерийский полк. Три месяца я участвовал в боях и получил ранение в ногу. Семнадцать дней пролежал в лазарете в городе Казатин. Сейчас я жив и здоров, чего и вам желаю от всевышнего аллаха. Стоим в деревне, в четырех километрах от Проскурова. В нашем полку служат также сыновья дяди Абдулгазы — Сеит Вели и Сеит Ариф, а также Сугют из соседней деревни Гавр. Как прослышал я, наших земляков также много в Шепетовке. За последние дни положение у нас изменилось. Многие солдаты начали переходить на сторону большевиков, которые хотят создать свое правительство. Я много думал над этим. Полагаю, что ничего из этого не выйдет. Но Сеит Ариф не послушался меня и сбежал к большевикам. Я уверен, что он потом раскается. Что делает Рустем? Где он? Что слышно о Сеттаре? Говорят, что в Петербурге произошел бунт. Пока вы не пишите мне. Похоже, что мы скоро уедем отсюда.
Ваш сын Фикрет. 28 ноября 1917 г.»
— Все! — вздохнула Гуляра. — О папе ничего не сообщает.
— Слава аллаху, мой Фикрет жив! — воскликнула, радостно сияя, Тензиле-енге.
— Письмо написано очень давно, — заметила Сеяре. — Интересно, где же оно лежало все это время?
— Может, за эти полгода с Фикретом что-нибудь случилось? — вдруг опечалилась Тензиле-енге.
— Будем надеяться на лучшее, — сказала Сеяре, — но письмо брата меня не только обрадовало, но и удивило.
— Почему?
— У нас все думают, что большевики справедливые люди, а Фикрет не хочет переходить к ним. Ведь он ученый и умный. Что с ним стало?
— Я ничего не понимаю в этих властях. Какие солдаты ни придут, все только и делают, что грабят, — пробурчала Тензиле-енге.
— Я слышала, большевики так не поступают, — возразила Гуляра. — Дядя Экрем встречался с ними в России.
— Этот Экрем всюду путается и во все вмешивается, — рассердилась Тензиле-енге. — Уже одну ногу потерял, кажется,
— Нам очень трудно без папы.
— А что Веис?
— От него мало пользы. Возраст у него призывной. Иногда он по целым месяцам пропадает где-то, а когда вернется — слова не вырвешь. Сегодня немцы поймали его в верховьях Кок-Картала. Он прикинулся дурачком, но они все-таки забрали его и посадили на линейку за кучера. Как бы чего не случилось. А Рустем-ага что, все еще в Севастополе?
— Полгода тому назад был там, — ответила Тензиле-енге. — А где сейчас, не знаю.
Накинув фырланту, Гуляра поднялась с места.
— Я пойду, Тензиле-енге. Будьте здоровы!
— В добрый путь, доченька. Передай привет маме.
Когда Гуляра быстрыми и легкими шагами скрылась за калиткой, Сейяре с улыбкой посмотрела в лицо матери:
— Мне кажется, Гуляра хотела узнать что-нибудь о Рустеме, а вы ничего так и не сказали, что могло бы успокоить ее сердце!
— А что я должна была сказать, дитя мое? Я и сама ничего не знаю о нем.
— Во всей округе не найдешь такой красавицы, как Гуляра. Если по воле аллаха они поженились бы, то наш Рустем был бы очень счастлив. Ее родители — люди ученые, знают свет. Да и сама Гуляра не из тех, кто кроме четырех стен ничего не видели. Но она, бедняжка, так похудела…
Грустная шла Гуляра домой. Она действительно думала о Рустеме. Еще накануне истории с Исмаилем он сказал ей: «Я тебя никому не отдам… Ты будешь только моей… Я тебя никогда не забуду!» Как давно это было! Отца ее забрали в солдаты. Рустем исчез. Теперь нет вестей ни от Рустема, ни от отца. Сейчас у нее одна надежда — Рустем! Сначала, когда до Гуляры дошли слухи о смерти Исмаиля, она очень испугалась за судьбу Рустема. Но Исмаиль остался жив. Она видела, как его из больницы везли; тогда Гуляра успокоилась и вздохнула, почти сожалея о том, что тот не умер. Она хорошо помнила, как два года назад ее отец пошел к Джелял-бею просить о возмещении стоимости табачного сарая, а бей спустил с цепи собак. К тому же и сам Исмаиль порядком надоел Гуляре своим ухаживанием.
После ухода Гуляры Тензиле-енге еще раз заставила Сеяре перечитать письмо. С неменьшим вниманием прослушав его, она устремила глаза вдаль, на склоны Айры-гуля, и долго плакала.
— Какие страшные времена, о создатель! — прошептала она. — Все кругом перепуталось, смешалось. Будет ли конец этой войне?
В середине дня в деревне Бадемлик появились вооруженные немецкие солдаты, они наполнили шумом и гамом все дворы. Двое из них — один, высокий, худой, со следами оспы на лице, и другой, лысый толстяк в очках, — зашли во двор Саледина-ага. Они обыскали все комнаты, кладовую, сараи. В курятнике солдаты взяли яйца и выпили их сырыми. Потом разворошили в поисках оружия стог сена, стрясли с дерева в саду все абрикосы, набили ими рюкзаки. И при выходе из сада очкастый немец заметил притаившегося за летней печкой во дворе мальчика лет тринадцати. Это был соседский мальчуган Сервер. Немец схватил его за руки и приподнял кверху. Затем отступил на несколько шагов и направил на Сервера дуло винтовки.
— Большевик? — спросил он. — Большевик — пуф-пуф!
Мальчик заметил, что указательный палец солдата не на курке, поэтому стоял спокойно, молча и этим только рассердил немца.
— Варварское отродье! Ничего не понимает! — пробурчал он на своем языке и прикладом оттолкнул Сервера в сторону.
Вскоре появился и худосочный немец. Заметив арбу, стоявшую около сарая, он спросил у Сеяре, жестикулируя:
— Лёшадь, лёшадь… Во ист лёшадь, арба? Покажи, во ист лёшадь?
— Лошадь сдали в эскадрон, — ответила женщина, не растерявшись. — Эскадрон… Понимаешь? Эскадрон Сулькевича! Генерал взял.