Тень
Шрифт:
Именно ощущение неистового одиночества дает стимул к объединению с клиентами. Ты вдруг понимаешь, что не можешь жить иначе. Перестаёшь быть собственником своего товара и отдаёшь его людям… Спасение в том, чтобы отдавать товар не бесплатно… И ты выводишь компанию на рынок. Проводишь IPO. Про тебя пишут в глянцевых журналах для глянцевых директоров. Кто-то берет с тебя пример, т.к. ты уже не соплежуй в подштанниках, брошенный в опороченную домыслами Павла Александровича яму на заднем дворе школы, а серьезный чувак в дорогом галстуке, поднявшийся до возможности сбрасывать других в любые возможные
"В пустоте, да не в обиде" – так любил говаривать мой второй гуру Ринпоче. Гуру носил чудную серую бороду a la ZZ Top, его глаза светились искренним состраданием к шравакам, но цель его была проста – переоборудовать европейский Диснейленд в огромный ашрам справедливого бога Анубиса. Но после очередного банкротства парка приставы продали Диснейленд без торгов людям в белых балахонах… Оформили как отступное, чтобы сэкономить на налогах. Французы удивительно консервативны в своей жажде наживы. Гуру пытался судиться, писал в антимонопольные комитеты, требовал изучения антикоррупционной составляющей. Наивный. Умер, не прожив осознания размера уплаченной госпошлины за рассмотрение заявления.
Уже в детстве я начал пробовать составлять словарь воспоминаний, но всякий раз кончалась бумага, потом паста в ручках, потом я начитывал на диктофон, и кончались кассеты. Я рассказывал правду пролетающим мимо на юг птицам, крича им об опасности ревущего Везувия, напоминая о долге ворона Ктаха.
– Иди на хуй! – Кричали мне в ответ птицы.
– Чтоб вы сдохли! – С аналогичной любовью отвечал им я.
Сэм ворвался в занимаемую мной кабинку порывом свежего воздуха из распахнутой настежь двери туалета в городском парке.
Подлей еще чаю, бро, чет меня отпускать стало. Не заскучал еще? Сам же захотел, чтобы я рассказывал. Сиди теперь.
Слушай.
Сэм
– Тебе надо это почувствовать.
– Что?
– Это состояние. Эту метаморфозу.
– Ну… Я не уверен, если честно.
– Люди врут, когда говорят “если честно”, ты в курсе?
– Люди разное делают. Другой Кот вон виндовс опять поставил на свой мак…
– Сэм, тебе надо это попробовать. Это все меняет. Абсолютно.
– С чего ты решил, что я хочу изменить все? Ты еще мне предложи на… на… на девяностовосьмую винду перейти. Другой Кот – псих, что, конечно, модно, но это не значит, что все теперь должны психами становиться. А завтра модными розовые ушки снова станут, что теперь – снова идти краситься? Я еще с прошлого года краску не отмыл.
– У каждого человека есть такая потребность. Потребность в революции. Потребность в кардинальном изменении окружающего мира. Розовые ушки – лишь одна из форм удовлетворения потребности.
– То есть ты говоришь, что я – как все? Все вокруг? То есть я что – обычный?
– Конечно нет. Конечно, ты другой. Ты иной. И твоя революция совершенно иная. Ну как ты её видишь по крайней мере.
– Ага, революция… Знаешь… у меня есть такой экс-революционер дома. Его революция
– Отказ от революции при определенных обстоятельствах тоже может быть вполне революционным поведением, но… Не сейчас.
– Мы не можем всерьез обсуждать революцию – мы еще дети. Внешне по крайней мере. Не думаю, что нам стоит палиться, что внешнее не тождественно внутреннему.
– То есть продолжать быть обычными?
– Ну для них – да. Это лучший способ конспирации.
– Ты ещё предложи потом встроиться в систему общественного распределения благ.
– Ну если это поможет революционному процессу – не вопрос.
– Тогда может и огурцы из банки – часть этого процесса? Не находишь?
– Не нахожу. Огурцы не революционны по своей природе.
Мы молчим. Молчаливое сидение на краю балкона заброшенного здания у реки. Окраина Большого Города. Терпкий воздух осенних костров. Клубящийся ветер сизого дыма сухой травы. Пластиковая бутылка с обожженным горлышком. Обычные дети обычных людей. Танцы задержавшихся в лете дачников. Обычные мечты создать новую идеологию, убедить большинство, повести за собой. Мечты о невозвращении в бетонные дни города. Рутинные действия по добыванию ресурса, распределению обязанностей подачи фольги, сворачивания и перемешивания, доставлению зарядов. Когнитивный диссонанс срезал на корню детский пушок наших слов. Необходимость кардинальных перемен зияла своей неотвратимостью. Я предлагаю план. Свежий. Из Дагестана.
– Ладно, рассказывай. Что там?
– Что там… Там – ничего. Я это еще в три года понял. Там может даже хуже, но все равно там – ничего. Но есть тема, Сэм. Хорошая.
– Бля, ты будешь говорить или нет? Мне скоро уже матушка звонить будет – время жрать почти. Опоздаю – спалюсь – потом никакого теккена на выходных нам.
Солнце готовится к посадке где-то за гаражами. Кривые и гнилые приветы в погонах из далекого прошлого, каждый вечер они вяло принимают солнце, отплевываясь красным. Красного у них хватает. Лето тоже почти ушло. Успело соскочить в отличие от солнца. Долгие вечера еще не чувствуют палева, еще верят, что отмажутся серыми сумерками, в которых так удобно прятаться если тобой уже получена новая форма не одного, а нескольких серых оттенков. Осень начинает давить своей скучной и внезапной прокурорской темнотой, добивая увядшие листья ночной холодной мерзостью, требуя полного расклада и признания вины. И листья ломаются. Валят всех. Расклад внизу под деревьями виден отчетливо и ясно. До самой противной фазы – фазы распределенной пронзающей камерной мороси – осталось совсем недолго. Может всего пара недель. Сезон вечерних подъездов уже рядом.
– Слушай, Кот… – вдруг нахмурился Сэм. – А ты сам-то хоть пробовал то, что мне предлагаешь?
– В смысле? – Я прикинулся, что не понимаю. Можно было еще сделать вид, что я не расслышал, но я как-то забыл в тот момент про такую опцию.
– В прямом, Кот. – Посмотрел мне прямо в глаза Сэм. От неожиданности этого я даже забыл про опцию отвести глаза. Сэм же продолжал сверлить меня взглядом и задавать неудобные вопросы. – Ты на себе экспериментировал, Кот? Реальные тесты проводились? Или ты только эмулировал, воображая, как и что может быть?