Тень спрута
Шрифт:
— Отблеск твоей смерти, Звездный Пророк! — на чистом русском языке прорычал Хусин. — Надеюсь, ты не закроешь глаза! Салнум!
Барабанный бой, перевел лирк последнее слово. Хусин шагнул вперед, все так же держа нож вертикально перед собой, а остальные масхинцы выстроились полукругом и начали в такт бить себя кулаками в грудь. Гул глухих ударов быстро заполнил подземелье; Калашникову показалось, что даже светильники вспыхивают и гаснут в такт этой грубой, но очень заразительной музыке.
Хусин сделал шаг, и гул ударов превратился в рокот. Еще шаг — и Калашников покрылся холодным потом; теперь с каждым ударом его буквально
Обезьяна с ножом, подумал Калашников. Хорошо еще, что не с гранатой.
Он улыбнулся, отлично сознавая, что эта улыбка может стать последней. Но скованные за спиной руки и проволока на горле придали Калашникову мужество отчаяния. Он снова улыбнулся и приветливо посмотрел Хусину в глаза.
— Рэзать будэм? — осведомился Калашников с подчеркнутым южным акцентом.
Грохот слаженных обезьяньих ударов заставлял пол ходить ходуном. Но Хусин Салик все же расслышал слова своего пленника — и даже их понял. Нож в его руке дрогнул, опустился вниз, потом взлетел над головой — да так там и остался. Хусин зарычал, выбросил вперед левую руку и схватил Калашникова за подбородок:
— Сначала ты перестанешь смеяться!
Уже, хотел было сказать Калашников. Но проклятая улыбка застыла у него на лице, а в голове завертелась неприятная, однако здравая мысль: пока я смеюсь, он меня не убьет. Бить будет, но не убьет. А тем временем кто его знает, что может произойти?!
— Посмотрим, — сказал Калашников и как можно шире растянул губы.
4.
Калашников ожидал, что могучие пальцы масхинца сожмутся у него на подбородке и попросту сломают нижнюю челюсть. Однако Хусин Салик решил пойти другим, более хитрым путем. Он отступил на шаг и отдал короткий приказ:
— Огня!
В мгновение ока перед Калашниковым появилось ведро, распространявшее острый аромат этилового спирта. Подскочивший к ней худой масхинец вскинул тепловой излучатель; спирт вспыхнул едва заметным голубым пламенем.
— Ботинки! — приказал Хусин Салик.
Опять огонь, подумал Калашников, и от огорчения перестал улыбаться.
— Салнум! — крикнул Хусин Салик, решивший, что дело сделано. Его приспешники тут же восстановили полукруг и принялись дубасить себя по грудным клеткам. Над Калашниковым снова навис сверкающий нож.
Улыбнуться, что ли, подумал Калашников. Да только зачем? Раньше сядешь — раньше выйдешь. Хорошо еще, что все так быстро закончилось; по крайней мере, я никому не успел навредить.
Калашников поднял глаза и посмотрел на уже начавший опускаться нож. В то же мгновение нож с мелодичным звоном растаял в воздухе, а Хусин Салик отпрыгнул на несколько метров в сторону, и в каждой его руке оказалось по здоровенному пистолету.
Рокот обезьяньих ударов мгновенно стих, а на смену ему пришло неприятное, но завораживающее гудение, как от роя гигантских пчел.
— Сложить оружие, — осознал Калашников перевод, а потом услышал и саму фразу — она резанула по нервам, как удар ультразвукового бича. Повернув голову, Калашников увидел у входа в пещеру группу низкорослых, угловатых гуманоидов.
Хусин Салик поднял свои пистолеты и выпустил в пришедших две очереди плазменных шариков. Полыхнул огнем защитный кокон, в воздухе запахло электричеством, волосы у Калашникова встали дыбом. Ну, сейчас начнется,
Неужели полиция, опешил Калашников. А может быть, это та самая сенсация, о которой предупреждал Гозенфус? Подготовленная продажной прессой?!
Светящиеся квадратные экраны погасли, и Калашников смог наконец рассмотреть своих спасителей. Их было двенадцать человек — точнее сказать, эрэсов, потому как с первого же взгляда стало ясно, что никакие они не гуманоиды. Желто-черные туловища незнакомцев делали их похожими на гигантских прямоходящих ос, треугольные головы с большими фасетчатыми глазами заставляли вспомнить киношных пришельцев, а тонкие узловатые конечности, далеко выступавшие из широких рукавов и штанин, вызывали законное удивление — как может такое большое тело держаться на таких тонких ножках?
— Я просил вас сложить оружие, — осознал Калашников смысл перевода, а затем услышал заунывное, печальное гудение. — Просьба Подметальщика Улья священна; теперь вы должны умереть.
Подметальщик Улья, нахмурился Калашников. Что-то знакомое… ба, да это же лоимарейцы! Жаль, что Сеть недоступна — это же прекрасный повод наконец изучить их повадки!
Однако тут же выяснилось, что для знакомства с повадками лоимарейцев доступ к Сети вовсе не так уж и нужен. Предводитель лоимарейцев вышел на середину подземелья и отвесил два церемонных поклона — направо и налево. Затем он протянул перед собой правую верхнюю конечность — ну ладно, решил Калашников, разглядев на ней пальцы, пусть будет «руку». В воздухе мелькнуло что-то блестящее — в руке у предводителя появился тонкий изогнутый меч.
— Вернуть оружие, — услышал Калашников перевод, — и больше света!
Шевельнув головой, Калашников понял, что невидимые нити исчезли. Хусин Салик тоже это понял, подхватил оба пистолета, но выстрелить не успел: сверкнула блестящая сталь, обе руки масхинца отделились от тела и вместе с оружием свалились к его ногам. Другие масхинцы успели выстрелить, но уже через секунду стало ясно, что их выстрелы были лишь напрасным расходом боеприпасов. Отраженные все теми же едва заметными бликами стали, плазменные шарики прожгли потолок, а громадные обезьяны по очереди стали оседать на пол, разваливаясь на две, три, а то и на четыре части.
Сталь сверкнула в последний раз, и перед Калашниковым возник Подметальщик Улья. Его разноцветные фасетчатые глаза искрились, его узкий рот был изогнут в инопланетном подобии улыбки. Тонкий меч, отставленный в сторону, почтительно принял другой лоимареец — и тут же упаковал в специальный футляр, раскрашенный в черные и красные цвета.
Калашников качнул головой и вопросительно посмотрел на лоимарейца.
— Этот хаккар, — сказал тот, поднимая левую руку, — доказывает мое уважение к Звездному Пророку!