Тебя одну
Шрифт:
Фильфиневич, как случалось раньше, в омут с головой не бросается. Заклеймив мои ягодицы руками, жадно сжимает их и застывает. Позволяя мне и дальше держать инициативу, настороженно наблюдает.
Его мышцы каменные, но сама по себе грудная клетка движется без каких-либо рывков — медленно поднимается и так же неторопливо опускается. Похоже на то, что он научился отлично балансировать между яростью и похотью.
Но глаза выдают. Выдают с лихвой.
Этот люто голодный, наполненный бездной желаний взгляд
Тянусь к Фильфиневичу, почти касаюсь его губами. Между нашими лицами скапливается шпарящий конденсат дыхания.
«I've been dying just to feel you by my side[3]…» — эта проклятая фраза звучит как предупреждение. Она пронизывает нас, словно острие копья. Сбивает еще ближе. Спаивает и окутывает ядовитыми парами обреченности — той самой, когда кажется, что терять уже нечего.
Когда приходит понимание, что страстных стонов из дешевой песенки недостаточно, я начинаю двигать тазом. Темп разнится — то тягучий и глубокий, как тантра, то резкий и остервенелый, как вырвавшаяся наружу злость.
И вот он, рубеж, настигнут.
Жестко сжав упругую, но все же чрезвычайно мягкую плоть моих чувствительных ягодиц, Люцифер пошло толкает мне между ног член. Толкает так, будто хочет не просто войти, а захватить, подчинить и раздавить. Из моей головы ускользают мысли о сопротивлении. Да, мать вашу, в принципе любые мысли! Цепляясь за край сознания, дергаюсь, пытаюсь вырваться, но руки Димы обхватывают плечи. И они как оковы — крепкие и неумолимые. Пленяют тело, чтобы рот мог завладеть губами.
Контакт короткий. Мимолетный. Как ослепляющая вспышка.
Это не поцелуй. Это рывок. Звериный укус. Метка, оставленная не на коже, а гораздо глубже — там, где уже не стереть.
У меня внутри все сжимается — не одна лишь грудь, а все мое пропащее существо. Сжимается как пружина, готовая выстрелить, дай Люцифер только волю.
Боль смешивается с желанием, ненависть — с отчаянной жаждой большего. Доли секунды, и я чувствую, будто меня разрывает и сразу же собирает заново.
За один краткий миг меня заполняет горький и резкий, до одури специфический вкус Фильфиневича. И это, черт возьми, как инфекция, которая внезапно пробила старые прививки. Болезнь распространяется быстро, мгновенно отравляя все внутри.
Голова кружится. Все тело слабнет. А сердце бьется так, словно решилось, наконец, самолично протоптать себе дорогу на кладбище.
Ассоциацией с этим страшным местом для меня являются дети. Этот образ пронзает сознание, и вслед за ним, как ножом по нервам, приходит мысль о еще неродившемся ребенке Димы.
Озноб проносится по телу, острый и болезненный, словно меня ударило молнией. Подскочив, я толчком вырываюсь из хватки Люцифера.
Оказавшись над ним, застываю. Он смотрит
Злость переполняет меня до краев. Едва удается скрыть, когда с недобрым намерением трусь грудью о лицо душегуба.
А потом… Решительно прижимаю колено к его члену.
Наши взгляды встречаются: мой — вызывающий, его — пылающий.
— Не смей больше заказывать мои приваты, — растягиваю с непредумышленным придыханием, которое саму меня неимоверно бесит.
В уголках губ Фильфиневича появляется едва заметная усмешка — не удовлетворенная, а скорее хищная, как у зверя, играющего с добычей.
— А то что? — выпаливает он грубо. — В этой продажной дыре у тебя права голоса нет. Все на торг. Сколько надо отбашляю, и ты, забыв про свою святую ненависть, раздвинешь ноги шире, чем эти ебаные двери.
Я вздрагиваю, но тут же проклинаю себя за эту слабость.
— А то я убью тебя, — высекаю решительно и злобно.
Скрипнув зубами, переношу вес, чтобы с отчетливой силой надавить на его блядскую палку.
Лицо Фильфиневича искажается.
Это не только боль. Это оскорбление.
И мне его мало.
Когда Дима, с явным намерением свалить меня на пол, резко хватает за талию, не мешкаю. Дернувшись вперед, в гневе заряжаю ему ладонью по физиономии. Удар звучит как выстрел, а тишина после него — как последняя секунда перед той самой ликвидацией.
Залп ярости, и Люцифер срывается.
Его руки сжимают так сильно, что у меня трещат ребра. Перед глазами темнеет. Тело пронизывает жуткая боль. А я даже простонать не могу. Не успеваю. В следующее мгновение уже лечу через комнату.
Рухнув спиной на стол, со звоном сбиваю бутылки, стаканы и прочую тару.
Я не кричу. Даже если бы хотела, не смогла бы — дыхание напрочь выбито. Когда пытаюсь втянуть воздух, он будто в осколки кристаллизируется. Те рвут легкие изнутри. Боль заполняет все мое существо, но я цепляюсь за обрывки своей ярости и заставляю себя восстановиться.
Вовремя.
Фильфиневич нависает, словно черная тень. Глаза — еще чернее, чем обычно. В них больше ярости, чем я готова встретить. Но я не отвожу взгляда, даже когда он угрожающе смыкает свои стальные пальцы вокруг моей шеи.
— Ты совсем страх потеряла? — рычит этот гребаный монстр.
— А ты? — с трудом выдавливаю через капкан его пятерни.
В этот момент нас отвлекают. На пороге охранник.
Не ослабляя хватки на моей шее, Дима скашивает на него свой взбешенный звериный взгляд.
— Закрой дверь! — рявкает, прежде чем тот успевает открыть рот.
И чертов секьюрити повинуется! Даже не попытавшись понять, что здесь происходит, выполняет приказ.
Меня убивать будут, а никто и пальцем не пошевелит, так получается? Клиент всегда прав?