Чтение онлайн

Я стою неподвижно, давая себе возможность ощутить всю полноту, а следовательно, и всю тяжесть момента. Секунды растягиваются, превращаясь в вечность — вязкую и мучительную. Сама не знаю, как воздерживаюсь от того, чтобы перейти к немедленному уничтожению. Нечто неосознанное будто цепью сковывает.

Наконец, слышится уже знакомый треск ветхих механизмов — оживают динамики.

Глухое шуршание, рваное мотание, скрипучий шелест, и звуки сливаются в тонкую линию, которая плавно раскрывается в мелодию.

Первые же аккорды трека накрывают огненной волной — обжигают кожу и заставляют тело

дрогнуть.

Я делаю шаг, и этот незначительный ход за миг сокращает расстояние между мной и Фильфиневичем, заставляя пространство вращаться.

I keep on fallin',

In and out of love

With you[1]…

Эта лирика, словно хлыст, рубит по мозгам, выталкивая наружу всю ту боль, что нынче взорвалась во мне.

«У Димы будет ребенок! У него и у другой девушки!» — бьется в истерике мое сознание.

Известие разрывает все внутренние барьеры, усиливает то, что я так старательно хоронила глубоко в душе. Ничего ужаснее со мной случиться не могло! Эта боль, тянущаяся за мной семь веков, как бы я ни пыталась бежать. Чувства вспыхивают, вибрируют, разлетаются искрами и находят выход в до дрожи экспрессивных движениях.

Я не танцую. Я кричу. Кричу телом о том, что не могу позволить себе произнести словами.

Люцифер. Душегуб. Палач.

Хоть я и не вижу его лица, хорошо чувствую взгляд. Давящий и палящий. Он прожигает меня насквозь. Алчно раздирает на кусочки.

Корсет с острыми пиками, шаловливые кисточки на сосках, трусики, которые оголяют больше, чем прикрывают, кожаный пояс с подвязками и колготки-сетка — уверена, что и новый костюм ему не по вкусу. Помня, каким ебанутым, как он сам однажды выразился, ревнивцем он является, предполагаю: факт, что теперь каждый может видеть то, что он привык считать своим, доводит его до крайней, граничащей с бешенством степени ярости.

Безусловно, это не любовь. У нас с ним альтернативные источники питания, главным из которых является ненависть. Именно из нее мы черпаем и силу, и ту самую разрушительную страсть.

Энергичное движение бедер — раз-два, пауза. И снова — раз-два, пауза. Плавное и виляющее, подчиненное такту трека скольжение вниз. Атакуя пол, я, как та самая шлюха, которой он возжелал меня видеть, принимаюсь имитировать пружинистые движения полового акта.

Глаза в истоме прикрыты. Дыхание сбито. По вискам стекают тонкие струйки пота. Сердце галопом в бездну летит. В горле собирается бурлящий хрип.

Верхняя часть тела рвано дергается, заставляя кисточки на корсете дерзко вертеться. Взлохмаченная грива волос летает из стороны в сторону почти так же часто — щекочет кожу, раздражает, до треска электризуется.

Раздвигаю колени шире. Прижимаюсь к холодной поверхности тем самым местом, где, вопреки здравому смыслу, становится жгуче влажно.

«I, I, I, I, I, I…» — морщась, какие-то задушенные звуки издаю и ритмично выбиваю ладонью по кафелю сигнал тревоги.

«Останови это…» — вот о чем я молю. — «Останови!»

I'm fallin'…

Мои чувства переваливают за порог выносимого.

Пробежавшись кистью вперед, я пытаюсь усилить опору. Цепляясь потной рукой за неподдающуюся подобным манипуляциям поверхность, приподнимаюсь и оттопыриваю задницу назад.

How do you give me so much pleasure

And cause me so much pain[2]…

Подрагивая,

словно жалкая сука во время передоза, с шальным взглядом ползу к Фильфиневичу.

Пульс тарахтит как расстроенный метроном, и в какой-то момент я просто перестаю улавливать бит песни.

Воздух сгущается. Сгущается и сжимается, стремительно превращаясь в непригодную для жизни смесь.

Терпкий запах кожи — это дым от сгоревших эмоций. Алкогольные пары — морок утраченного контроля. Тяжелый парфюм — маска, которую давно пора сорвать. Легковоспламеняемый метан — агрессия, которая вот-вот выльется в действия. Озон — головокружительное предчувствие катастрофы. Пыль — прах прошлого. Соли аммиака — связанный с ним горький привкус сожалений. Угарный газ — все те предательства, что когда-либо выжигали кислород. Хлор — резкий, удушающий след губительных, как сама смерть, слов, которые никогда не будут забыты. Цианистый водород — парализатор воли, который притягивает к Люциферу снова и снова. Азот — осадки убийственной жестокости.

Вся эта параноидальная химия убивает не тело, а душу.

Каждый вдох — пытка, но я не останавливаюсь.

Стирая границы, кладу ладонь на колено Фильфиневича. И этот жест, как радиоактивное облучение, попадает точно в цель. Бедро Димы напрягается, хоть он и пытается, что заметно, сохранять хладнокровие.

К сожалению, и для меня этот контакт не проходит бесследно. Люцифер бьет током, словно переполненная мощью трансформаторная будка. Электричество с гулом разносится по телу и поджаривает нервы, оставляя в каждой недобитой клетке жгучее покалывание и едкую задымленность.

— Сосешь?

Одно слово. Одно гребаное, заряженное разрушительной энергией слово. Мегатонный ядерный заряд, способный стереть с лица земли целый мегаполис.

Дальше — хуже.

Фильфиневич слегка подается вперед, и окутывающий его мрак начинает вибрировать. Движения минимальны, но в них сконцентрирована непоколебимая сила, готовая уничтожить все вокруг. Выглядит так, будто сама тьма трепещет перед сатаной.

В темноте мелькает слабый отблеск света — это мерцание в глазах, которые до сих пор скрыты от меня. Всем своим естеством цепенею. И все же, когда Люцифер смещается еще ближе, и мы, наконец, сталкиваемся взглядами, я взрываюсь. Внутри все рушится, будто ему удалось уничтожить саму основу моего существования.

Волна оглушительной мощи прокатывается через меня, разбивая на атомы. Я не знаю, что сильнее — страх, боль или гнев. Все сливается в один сумасшедший импульс, который я не могу выдержать.

— Сколько сдерешь за полный рот? Хочу кончить тебе в горло, — задвигает Фильфиневич с тем же ледяным презрением.

А мне кажется, словно он меня бьет. Безжалостно. Наотмашь.

Не отвечаю. Нет такой возможности. Вместо этого, поймав такт новой песни, тянусь руками к белоснежной рубашке Люцифера. Высвободив верхние пуговицы, веду ладонями по раскаленной коже. Пальцы тут же обжигает, меня начинает нещадно трясти. Но я с диким азартом следую задуманному — поднимаюсь и сажусь на Фильфиневича верхом. Обвиваю бедрами и так крепко сжимаю, что будь мы обнаженными, его бессовестное хозяйство уже оказалось бы у меня между складок.