Татуировка
Шрифт:
НОЧНОЙ ВИЗИТ ЧЕРЕЗ ОКНО
— Мы оба с вами дали маху, Дмитрий Евгеньевич, — говорил на кухне у Самариных Осаф Александрович. — Надо было сразу прислушаться к словам вашей сестры.
— Теперь-то и я это понимаю. Главное, парней жалко, если эти отморозки успели казнить еще нескольких. Но я так и не знаю, за что.
— Если бы мы не знали только это! Казус в том, что мы с вами ничего толком не знаем. Сейчас приедет ваша сестра, попробуем совместить всю информацию и, может быть, с ее помощью выведем общий знаменатель. Только уж вы ее не перебивайте. А если не получится, придется потрясти ту маленькую циркачку, о которой она мне говорила утром. У меня на ее
В это время на площадке громыхнули двери лифта.
— Это она, — сказал Дмитрий, — ее хлопок. И он не ошибся. Все-таки они жили вместе больше тридцати лет.
— Я все узнала, — проговорила Агния прямо от дверей, нисколько не удивившись присутствию Осафа Александровича. — И могу рассказать, если вам интересно.
Брат и гость немедленно подтвердили, что они только этого и ждут.
— Мне, может быть, лучше уйти, Дмитрий Евгеньевич? — нерешительно спросил Глеб, тощая фигура которого смешно маячила за спиной Агнии.
— О чем вы говорите! Раздевайтесь и идите в комнату к Лене, — скомандовал Дмитрий.
Но все же сначала они дали несколько минут поахать самой Елене Штопиной. Ведь на самом деле — не каждый же день встречаешь человека, которому в сердце должна была влететь пуля.
— Это чудо! Настоящее чудо! — повторяла Штопка.
— Если бы Глеб утром не положил мне в карман ту пластину! — в который раз объясняла Агния. — У меня на груди синячище, знаешь какой!
— И если бы ваш экстрасенс накануне не принес бы пластину в редакцию! — добавлял Глеб.
Наконец Глеб и Штопка удалились, и Агния села между двумя мужчинами.
— Рассказывайте, — попросил Дубинин. — Причем не стесняйтесь повторяться.
— Сестренка, а ты раньше ко мне прорваться не могла? — спросил Дмитрий, когда Агния замолчала. — Ведь столько времени упущено! Мы же с тобой и у художника сталкивачись, и у этого, как его, Афиногенова!
— Я же тебе сколько раз звонила и тем ментам пыталась объяснить, помнишь, я рассказывала, как они меня хотели задержать, вместо того чтобы вести следствие. Вы вес со мной говорили, как с дурочкой!
— Честно сказать, Агния Евгеньевна, в эту фантастическую историю действительно поверить трудно, — вступился за коллегу Дубинин. — И если бы в вас сегодня не пальнула циркачка, о которой вы мне говорили…
— Пальнула не она! Это был человек того самого Ивана Ивановича. Он, по всей видимости, или из ФСБ, или из ГРУ.
— Ну это мы по своим каналам проверим, откуда он и как его имя с отчеством. Говорите, он в бассейне на Чкаловском обосновался? Так вот, по моим данным, тоже в каком-то бассейне обитает некая опасная личность по кличке Чеченец. Ваша циркачка о нем ничего не сказала?
— Она только назвала Ивана Ивановича.
— Он такой же Иван Иванович, как я — Рамзес Второй.
— О Чеченце предупреждал моего сотрудника профессор Цагароев, — вставил Дмитрий. Мы уйму людей просеяли, чуть ли не всю чеченскую диаспору. Только время зря потратили…
— Давайте подведем итоги, — предложил Осаф Александрович. — После рассказа Агнии Евгеньевны все улеглось в четкую схему. Парижская смерть, исчезновение парней и тела самого Шолохова, кстати. Даже смерть Федорова вполне укладывается в схему: им нужна была фотография, чтобы искать ребят, а свидетель как раз не нужен. Вопрос, все двенадцать ими уже обработаны, или нам кого-то удастся спасти? У нас ведь, кроме Чкаловского, пока никаких адресов.
— Думаю, надо хотя бы этот Чкаловский немедленно брать, — сказал Дмитрий. — По идее, лучше бы установить наружку, но если там как раз сегодня с парня снимут кожу?
— Решаем так. Я еду доложиться к начальству, и утром мы берем всю тамошнюю компанию. Трое суток их выдерживаем и что-нибудь там с вашей помощью за это время накопаем. Вы одновременно оформляете бумаги у прокурора. А уж если вытащим оттуда живыми кого-то из парней, тогда будем считать, что нам просто повезло. Все, я откланиваюсь. Агния Евгеньевна, позвольте поцеловать вашу ручку. И постарайтесь завтра отлежаться за весь сегодняшний день. —
Иван Иванович ворочался в постели и старался заснуть. Он пытался уложить свое тело удобнее, но любая из поз, которую он принимал, через несколько минут оказывалась неловкой. То начинало ломить шею, то руку, то ногу. А все из-за тревожных мыслей.
Последнее время ему катастрофически не везло в делах. Там, где прежде были удачи, теперь зияли провалы. Верных людей с каждым днем становилось меньше — их разобрали по тюрьмам. Часть допрашивалась в Латинской Америке, кого-то взяли в Европе, остальные находились в питерском следственном изоляторе. Он залег на дно, лишь изредка высовывая какое-нибудь из оставшихся щупалец. Но завершить одно дело Иван Иванович был обязан, хотя бы потому, что получил немалый аванс. Он всегда был хорошим менеджером — и в комсомоле, и когда работал в обкоме партии, и теперь — в личном бизнесе. Слово «менеджмент» в сочетании с комсомолом и обкомом КПСС звучало чужеродно, тогда было другое слово — «оргработа», однако по сути значило-то же самое. За последний год он отлично организовал несколько крупных дел международного масштаба, но, пожалуй, самым интересным и прибыльным должно было стать дело по отысканию, снятию, обработке и транспортировке кожи с двенадцати человек. В нем тоже на каждом этапе возникали свои сложности, которые надо было преодолевать. Хотя, если бы все было просто, эти кожи гроша ломаного ему не принесли бы, а так лично он рассчитывал заработать не меньше пятидесяти процентов их стоимости. Причем цена их, если бы ему удалось собрать все вместе, вырастала с каждым месяцем и перешагнула за двести миллионов. Двести миллионов «зелеными» за двенадцать татуированных кож и еще тринадцатую — самого художника. Мир, конечно, сдурел. Лично он никогда не понимал эти коллекционные страсти. Но если есть несколько сумасшедших, готовых столько платить за подобную коллекцию, то грех было отказываться от этого бизнеса.
Особенно теперь, когда рухнуло другое, хорошо отлаженное, дело с куклами. А рухнуло оно по причине человеческого фактора, точнее — из-за обыкновенного разгильдяйства. Чего, казалось бы, проще — получить макет грудного ребенка, внутрь которого помещен запаянный килограммовый контейнер с героином, перевезти через границу, сдать по адресу и положить в карман тысячу баксов. Курьерская служба, которую он наладил, работала как часы, а порушили бизнес два разнополых курьера, которые решили продегустировать в аэропортовском кафе Картахены все коктейли. Они настолько увлеклись этим занятием, что не заметили, как у них украли макет, видимо, приняв за живого ребенка. И вместо того чтобы немедленно позвонить по телефону тревоги, эти двое идиотов рванули в Штаты, провалив всю курьерскую службу. Теперь все его курьеры сидят в колумбийской тюрьме, а тела той парочки обгладывают рыбы в какой-нибудь Миссисипи. И прибыль, полученную от героинового дела, он вынужден расходовать не на новый бизнес, а на выкуп людей, потому как, если они начнут колоться, с ним ни один серьезный бизнесмен в Латинской Америке не будет иметь дела. Даже если его самого не вытребуют через Интерпол.
Иван Иванович все ворочался и ворочался в постели, стараясь заснуть.
Нет, конечно, так просто им его не достать. Тем более что в Колумбии он был законспирирован под чеченского правозащитника, и если они все-таки пойдут по следу, то станут искать в Чечне. Хотя и здесь тоже дела пошли не так, как он рассчитывал. Его смычка бывших спецназовских и фээсбэшных офицеров с бандменами стала распадаться, как только конкурентам удалось свалить на выборах человека, которого он проводил в губернаторы. Это был первый случай, когда он переоценил свои силы. Да и то сказать — силы и деньги в той игре с обеих сторон были спущены немерянные. В случае победы его людям простилось бы все. А теперь, правда, по прошествии времени, над проигравшими вершат торжество закона. Так сказать, «кто не спрятался, я не виноват». Поэтому приходится лежать на дне и не слишком светиться…