Тарси
Шрифт:
Морохин задумчиво посмотрел в след отъезжающей машине:
– Силен следователь то. Не приведи Господь с таким в лобовую сойтись.
Все с пониманием закивали головами.
Комендатура была единственным зданием на территории накопителя, которое было с подвалом. Корейцев затащили именно туда, где была мастерская или слесарный цех. Иваницкий внимательно посмотрел в глаза каждому пленному. Один из пойманных задрал голову вверх и с ненавистью смотрел прямо в глаза своим мучителя. Второй наоборот - плотно закрыл глаза и слегка шевелил губами, было похоже, что он молится.
– Ну что, бедолаги, кто из вас хочет стать на путь правды и рассказать мне все честно, как на духу?
Ни один из бедолаг не выразил своего желания стать на, указанную Иваницким, верную дорогу сотрудничества. Иваницкий заглянул внутрь каждого из них особым взглядом. Он смотрел вовнутрь каждого через себя самого. Тогда ему становилась понятна суть человека, его подноготная. Внимательно изучив своих визави, он остановился именно на том, который смело смотрел ему в глаза. Именно с ним следовало работать по-настоящему. Иваницкий не мог ошибиться, теперь он исполнял долг, боролся со всякой мерзостью и спасал человечество.
Он положил руку на плечо молящегося корейца и сказал:
– Ты нам поможешь.
На нем распустили нейлоновый шнур, но кореец не смог подняться, его тело затекло от тугих пут. На коже остались глубокие лиловые рифленые борозды от веревки. Корейца подняли с пола и уложили на слесарный верстак мастерской для удобства работы. Попов включил лампу в конусовидном алюминиевом плафоне с ручкой.
Иваницкий распустил ножом шнур на втором корейце. Его руки и ноги распухли. Кореец тоже не мог самостоятельно двигаться, не хватало еще, чтобы он умер.
Работа закипела. Корейца потрошили на верстаке с особым тщанием, проявляя известную сноровку, чтобы клиент не потерял сознание или не умер от болевого шока, еще очень важно было не нанести ему смертельную рану, перехватив неловким движением лезвия крупный сосуд или нервный узел. Кирильцев работал основательно и степенно, он относился к работе с полной отдачей, как к важному и ответственному делу. Попов все время дико ржал, улюлюкал и глумился над материалом. В работе он находил особое удовольствие. Трещали распускаемые ткани живой плоти, хрустели и щелкали дробимые кости, шипела заливаемая рассолом кровь в ранах. Кореец, орал, визжал, лопотал на корейском и пытался говорить на русском языке. Тех обрывочных, путанных слов с сильным акцентом не хватало для построения общей картины произошедшего. Но Иваницкому этого было и не нужно. Он ждал, когда созреет второй кореец.
Наконец второй заговорил по-русски, что он расскажет все, что от него попросят. Экзекуцию его товарища прекратили и усадили, проникшегося важностью момента, отважного корейца на пол рядом с верстаком прямо в лужу натекшей крови.
Пока Володя разговаривал с чуждым правде элементом, Женя и Дима латали растерзанное тело первого корейца. Промывали и зашивали на-живую раны.
Иваницкий внимательно слушал корейца, ловя его интонации. Ему не нужно было смотреть в глаза корейца - глаза часто врут. Он смотрел на него тем новым взглядом через себя, проникая до самой сути трясущегося
Тот ему рассказал много, но в нескольких местах соврал. Володя внимательно выслушал его и уже потом сказал корейцу, где тот пытается его обманывать, после чего сразу дал команду своим опричникам потрошить первого корейца снова. Попов пожал плечами, а Кирильцев удовлетворенно кивнул головой. Теперь первый подследственный только хрипел. Но от этого было еще страшнее. Второй кореец выкрикивал откровенные признания, скули и плакал, умоляя отпустить его товарища, но его не слушали. Володя обратил внимание на материал, только когда явственно почувствовал запах опорожнившегося кишечника. Воняло нестерпимо.
Теперь следователь разговаривал с отважным корейцем более мягко. Тот пел так, что Кирильцев не успевал забивать его рассказ на маленьком нетбуке, а Женя умел печатать просто с бешенной пулеметной скоростью.
Теория меньшего зла давала свои результаты.
Через полтора часа рассказа и ответов на уточняющие вопросы, вся история стала ясной, как день. Концы сходились, неувязок не было. Гипотеза Иваницкого оказалась правильной.
Тут Попов насмелился и спросил у Иваницкого:
– Слышь, старшо'й, а чего сегодня с тобой такое?
– Я служу правде и справедливости. Я делаю мир лучше, освобождая его от всякой нечисти. Ради этого я готов на все. Это мой долг.
Иваницкий с таким жаром рассказал о том великолепном откровении, которое он получил ночью. Когда он закончил, Кирилцев выглядел так, как будто его сам космический Абсолют в макушку поцеловал, а Попов обалдело таращился на Иваницкого. Раньше он посмеивался над Кирильцевым, называя его прибла'женым. Теперь он в корне поменял свое мнение:
– Да я всю свою сраную жизнь хотел этих сволочей резать, жечь и на колья очком сажать. Ты прав, старшо'й. Пусть я подохну, зато сколько мрази с собой утащу и людям хоть что-то доброе, наконец, сделаю.
В приступе исступления Дима пробил обоим корейцам черепа. Это был отработанный материал, к тому же та самая мерзость с которой они теперь совместно боролись не щадя живота своего. Трупы бросили в дальнем углу.
Если в подвал пойманных корейцев тащили коллеги, то из полутемных закутков поднялись уже единомышленники. Они вместе подошли к своему кабинету. Четыре большие буквы решительными шрамами проступали на белом дверном полотне.
В кабинете Кирильцев распечатал протокол допроса на принтере, и они пошли к Нечаеву. За столом у начальника накопительного пункта сидели все те же полковник Седельников и майор Крюков, Морохина не было, а Солодов зашел практически вслед за ними. В кабинете начальника появилось еще пара персонажей: мужчина неопределенного возраста с усталым лицом и глубокими залысинами, а также женщина бальзаковского возраста тощая и жилистая, как африканский бегун марафонец.
Иваницкий абсолютно буднично без пафоса выложил распечатанные листы на стол Нечаеву. Тот пробежал первую страницу глазами и попросил своего помощника прочитать протокол вслух. Помощник Нечаева по имени Сева трудолюбиво и с выражением прочитал все до последнего слова.