Танго смерти
Шрифт:
— Ты сказал, что он понял насчет тебя что-то, о чем ты не знал, — выслушав Сашу, спросил Генрих. — Что он имел в виду?
— Все просто, — усмехнулся Саша. — Он уже тогда понял, что я убью Прасковью. Не знаю, как он это сделал. Но понял и дал мне ключ… Показал направление. И когда я это осознал, то стал об этом думать. Бросил пить и стал готовиться… Нож купил и всюду с собой носил. Однажды чуть не сорвался. Представляете, сидим мы с мужиками во дворе, козла забиваем, а тут она идет, эта тварь. Меня увидела, подошла и при всех сказала: «Что, жидок, не убило тебя? Ничего, погоди, придет время, мы вам еще не такой Бабий Яр устроим!». Не знаю, как я тогда
— Да, — покачал головой Давид. — Могу себе представить. Мозес, а ты что по этому поводу думаешь?
Мозес, за весь вечер не проронивший ни слова, что-то пробурчал, лег и повернулся к друзьям спиной.
— Да что с тобой такое? — склонился к нему Давид.
— Отстань! — отмахнулся Мозес. Давид отстал.
— Я не стал ее тогда при всех убивать, хоть и был в шаге от этого. Я себе тогда сказал: «спокойно, не тот расклад, останешься без двух». Понятно, что если бы я ее там же зарезал, то меня бы скрутили на месте. А тюрьма в мои планы не входила. Поэтому я дождался ночи, и…
— Убил их обоих? Ее и мужа? — с горящими глазами подхватил Генрих.
— Да, — Саша опустил голову. — Это был первый и пока единственный раз, что я убил не на войне.
— А что было дальше?
— Я пошел домой, переоделся и отправился на вокзал. Без командировочного билеты не продавали, я уже хотел уходить и искать другой путь. Но совершенно случайно познакомился с одним инженером. Того посылали в Германию, восстанавливать там что-то, от организации Южгипрошахт, что бы это не значило. Это все я узнал из бумаг, которые у него украл. Там было все — паспорт, командировочное, талоны… Я тогда решил, что это перст судьбы, знак. Вроде как два туза в прикупе. Сначала-то я не собирался уезжать из Советского Союза. Думал поехать на Север, затеряться. Ну а тут карта пошла, — Саша оскалился. — Надо было слушать Михалыча. Он же сказал, что от судьбы не уйдешь. Это ж надо — сбежать из Советского Союза, пробежать всю Европу, чтобы в итоге оказаться здесь. Судьба…
— Он был прав, этот твой знакомый, — не поворачиваясь, глухим голосом сказал Мозес.
— Что это с ним? — спросил Саша у Давида. Тот пожал плечами.
— Ладно, уже поздно. Давайте спать, завтра, чувствую, поднимут нас ни свет ни заря, — сказал Саша и прикрутил фитиль у фонаря.
На следующий день началась служба. Некоторым, чей гардероб оставлял желать лучшего, со склада выдали потрепанную британскую униформу песочного цвета и разнокалиберные ботинки. Большинство осталось в чем были. Давид окинул товарищей критическим взглядом и выдал: «армия ланцепутского шаха». Оказалось, что стоя в строю, человек в белой рубашке, клетчатом жилете и туфлях выглядит до невозможности комично. А уж когда такой строй по десять раз кричит, надсаживаясь: «Да, командир! Да, командир!», это уже юмор за гранью.
Глядя, как бежит подчиненный ему взвод, Цви только тяжело вздыхал. После первого круга, не пробежав и километра, «сдохла» половина новобранцев. Четвертый круг Цви бежал вместе с Сашей, остальные плелись позади. Потом были подтягивания, отжимания, качание пресса. Результаты оказались плачевны. Кроме Саши, подтянуться хотя бы раз смогли лишь трое. Концлагеря, послевоенная жизнь впроголодь не добавили людям здоровья. Бледных, субтильных новоприбывших легко было отличить от старожилов. Мускулистые, сытые и загорелые парни из соседних палаток поглядывали на них с презрением. Два часа строевой подготовки вымотали весь взвод до изнеможения, и Цви отвел подчиненных в тень под растущими возле учебного плаца акациями.
— Да,
— Командир? — Саша поднял руку.
— Да? — разрешил Цви.
— Мы подтянемся. Это дело наживное, нужно только время, — сказал Саша.
— Подтянетесь, никуда не денетесь, — согласился Цви и глянул на часы: — Ладно, отдых десять минут, потом продолжим. Саша ко мне, есть разговор.
Он отвел Сашу в сторону и ткнул пальцем в грудь:
— Тебе, как фронтовику, не надо объяснять, что такое дисциплина. Поэтому я тебе говорю в первый и последний раз: не спорь со мной. Не перебивай и не обсуждай мои приказы. Здесь армия, а не бардак. Служи как все и не выделывайся. Понял?
— Командир, я и не собирался тебе мешать. Наоборот, помочь хочу. Посмотри на них — куда им воевать? — примирительно сказал Саша.
— А что ты предлагаешь? Распустить всех? Сразу тебе говорю — этого не будет! Да люди и не согласятся, не все такие, как ты! — взвился Цви.
— Не понял ты меня, командир, — вздохнул Саша. — Признайся, это твой первый опыт самостоятельного командования? Только честно?
— Да и что с того? Что это меняет?
— Давай я тебе помогу, хотя бы советом. Да и делом тоже — их ведь обучать надо, — предложил Саша.
— Ну, хорошо, — успокоился Цви. — И что ты мне посоветуешь?
— Прекращай гонять людей. Они ведь уже не сопляки безголовые, а взрослые люди. А ты, я вижу, всерьез собрался их выжать досуха. Сорвутся, люди ведь не железные. А ты меры не знаешь, передавишь и все. Вместо этого понемногу надо объяснить им насчет дисциплины, научить стрелять. А физкультурой можно потом заняться. Составим план и будем каждый день понемногу увеличивать нагрузку. И через месяц ты их не узнаешь.
— Месяц, — присвистнул Цви. — У нас нет месяца.
— Ты знаешь, или предполагаешь? — прищурился Саша.
— Предполагаю… — скривился Цви. — Ходят слухи, что скоро нас пошлют на операцию.
— Скоро, это когда?
— Не знаю! В любой день!
— Тогда тем более надо, прежде всего, научить стрелять, — покачал головой Саша. — Иначе кранты, всех положат и физкультура не поможет. И вообще, мягче с людьми надо.
— Много ты понимаешь! — взвился командир. — Приехал тут и сразу жить учишь. И без тебя разберемся, как и чему учить! Развел мне тут пацифизм пополам с гуманизмом. Прав комбат — солдата куда не целуй, у него везде зад. Не дождетесь, целовать не стану, скорее, пинка получите. Все, разговор окончен!
— Знаешь, командир, — с горечью в голосе сказал Саша, — вот ты правильно сказал — мы только приехали. А нас тут же в ряды и строем на войну, как баранов! Мы и страну-то толком узнать не успели, за которую лоб под свинец подставлять придется. По-твоему, это справедливо? Люди не скот! И не рассказывай мне про долг и патриотизм, я уже таких как ты навидался, во! — Саша провел ладонью под подбородком. — Вы присвоили себе право решать за других, что правильно, а что нет. Право судить и выносить приговоры. Вы ощущаете себя частью чего-то большого, частью важного дела и от имени этого дела вы судите свысока нас, простых смертных. Но мы, командир, мы не винтики в механизме, а живые люди. Помни об этом, иначе тебе будет очень трудно потом жить. И еще, ты про службу-то помолчал бы. Не видел ты настоящей армии, и службы не нюхал.