Танцующий в темноте
Шрифт:
Я пронзаю Райфа взглядом.
— Это еще не конец.
Его губы подергиваются, свежая кровь из пореза стекает к ним, и он потирает затылок.
— Я буду ждать.
После того, как я схватил записывающее устройство с его комода по пути к выходу, я крепко сжимаю Эмми и шагаю к своей комнате.
Каждая клеточка моего существа горит от тяжести последних недель, и всё это связано с мышью, вцепившейся в меня. Мое тело так напряжено, что я, блядь, дрожу в ее объятиях.
Когда нас затягивает в глубины черных залов, осознание обрушивается на меня, как поезд на полной скорости врезается
Может, я и ее хозяин, но я тоже принадлежу ей.
И если я не остановлю это, это взъебет нас обоих.
— Ты ужасающая, странная и прекрасная.
То, что не все умеют любить.
— Графство Варсан
Мое тело прижимается к Адаму, когда он обнимает меня. Я сливаюсь с его твердой фигурой, как будто он холст, а я краска. Уткнувшись лицом в изгиб его теплой шеи, я не могу удержаться от того, чтобы не закрыть глаза.
Все болит. Обе стороны моей челюсти пульсируют, когда они распухают, а в животе саднит. Адам переносит мой вес на свои руки, чтобы открыть дверь спальни. Он входит в комнату, опускает меня на кровать и накрывает одеялом. Мои глаза распахиваются, когда он подходит к комоду, бросая на него записывающее устройство. Он достает свой телефон из кармана, нажимая на клавиши.
Я пристально наблюдаю за ним сквозь отяжелевшие веки. То, как он сжимает челюсть, как его большой палец мечется по экрану. Вена у него на лбу выглядит так, словно вот-вот лопнет.
Он не смотрит на меня.
Через секунду он кладет телефон на комод и расстегивает пуговицы на рубашке. Его движения скованны, как будто он воздерживается от того, чтобы разорвать материал на части.
— Адам, — говорю я еле слышно, истощение забирает меня.
Он напрягается, мышцы его плеч твердеют.
— Я просто… я хотела поблагодарить…
Дверь открывается, привлекая мой взгляд к Обри. Когда я оборачиваюсь, Адам уже в ванной, за ним щелкает замок. Моя грудь сдувается, когда я смотрю на закрытую дверь.
Несколько мгновений спустя Обри убирает одеяло и начинает стаскивать с меня обувь и шарф, она настолько беспечна, что я задаюсь вопросом, как часто она занимается подобными вещами. Я вздрагиваю, когда она промывает и перевязывает открытые раны. Но я рада, что она работает в тишине. Мое тело вдавливается в матрас, а веки опускаются.
Вскоре она снова накрывает мое обнаженное тело, и я нахожусь где-то между беспокойством и сном.
Какое-то время я-то погружаюсь в сон, то просыпаюсь, мой разум колеблется от ясности
Когда грохот вырывает меня из подсознания, мои глаза распахиваются, чтобы найти комнату, окутанную тьмой. Вскоре я замечаю широкую, затененную фигуру Адама, сидящего на полу — спиной к стене, локти уперты в колени, а руки вцепились в волосы.
Обломки видеокамеры валяются рядом с ним.
Через мгновение я понимаю, что он дрожит. Это не легкое, иллюзорное дрожание. На самом деле, я не думаю, что ‘дрожание’ вообще нормальное. Волны интенсивности исходят от него, напряжение прокатывается по его мышцам, словно грозовая буря. Я сглатываю, наблюдая за ним в полной тишине, не смея пошевелиться.
Не потому, что я боюсь.
Потому что я очарована.
В его голове идет жестокая война, и это видно по каждому подергиванию, каждому сжатию, каждой волне, охватывающей его. Он не просто сливается с окружающей нас тьмой. Она высасывает его досуха с каждым вдохом, а затем наполняет с каждым выдохом.
Это безумие, умоляющее освободиться. Это боль, настолько запретная, что ты не можешь плакать. Это взрыв всего, чем я являюсь, когда наступают мои самые мрачные дни.
И я никогда не видела, чтобы это выглядело так красиво.
Сбрасывая одеяло со своего обнаженного тела, я соскальзываю с кровати и плыву к нему, как будто вокруг моей груди обвязана невидимая веревка. Его энергия — это хватка, притягивающая меня ближе. Я осторожно развожу его руки в стороны и забираюсь к нему на колени. Он не смотрит на меня, но костяшки его пальцев сжимаются, а дыхание учащается. Долгое мгновение я просто восхищенно смотрю в его затененные глаза.
Я поднимаю руки, обнимая его лицо с обеих сторон, и лениво провожу ногтями от висков к нижней части подбородка. Дрожь пробегает по нему, вибрируя напротив меня. Когда я обхватываю его щеки ладонями, он наконец смотрит мне в глаза.
— Тебе больно? — шепчу я.
Он прищуривается, сглатывает.
— Когда ты вот так запираешься, тебе больно?
Я провожу пальцами по его густым прядям волос.
— Ты можешь сказать мне… ты можешь сказать мне, на что это похоже, когда ты даешь волю чувствам? Это все, как я представляю?
Его взгляд скользит между моими глазами, и мне интересно, как много во мне он видит. Вот я, полностью обнаженная, но окутана столь многослойной глубиной, что даже дышать становится трудно.
— Я хочу, чтобы ты показал мне. Я не боюсь.
Низкий рык вырывается из его горла, когда он позволяет своему взгляду опуститься ниже, его губы кривятся, как будто ему причиняют физическую боль.
— Ты должна бояться. Я бы посоветовал тебе бежать, — его сильная рука сжимает мое горло, и я задыхаюсь, когда в моем животе происходит сальто, — но я бы поймал. И тогда я бы сокрушил тебя.
— Так сокруши меня, — выдыхаю я, грудь заходится в неровном ритме. — Я больше не хочу быть цельной. Я хочу, чтобы ты увидел мои осколки.