Шрифт:
"Мне нравятся твои грубые края и мягкие кровоточащие части.
Руины твоей души — это поэзия для меня."
— Анита Криззан
Слушайте Сюда
«Billie Eilish — Lovely (with Khalid)
Ciara — Paint it, Black
Son Lux — Easy
Melanie Martinez — Dollhouse Two Feet — Her Life
Sabrina Claudio — Orion’s Belt
Karliene — Become the Beast
Portugal. The Man — Modern Jesus
Billie Eilish — Six Feet Under
Sabrina Claudio — Belong to You
Konoba — On Our Knees
Ruelle — Deep End
Noah Cyrus — Again
Aurora — Murder Song (5, 4, 3, 2, 1)
Portugal.The Man — Evil Friends
Melanie Martinez — Cry Baby
Erutan — Come Little Children»
—
— Т.М.Т.
Нет ничего, похожего на это.
Ничто не сравнится с успокаивающими, гипнотизирующими воплями взрослого мужчины, который знает, что это будут последние звуки, которые он когда-либо издаст. Его крики — тихая симфония, постоянно звучащая в глубине моего сознания, даже когда он стоит передо мной с разинутым ртом, зажмуренными глазами и запрокинутой головой. С каждым новым криком сухожилия на его шее вздуваются под завораживающим каскадом красного. С каждым новым криком внешний мир немного затихает, моя хватка вокруг ножа ослабевает, и мои неглубокие вдохи становятся ровными.
Вскоре его крики превращаются в сдавленные всхлипы. Я так расслаблен, что веки тяжелеют, но я отказываюсь позволить им закрыться и пропустить даже секунду сцены, разыгрывающейся передо мной. Сцены, которую я срежиссировал собственными руками.
Они сказали пойти на терапию. Никто никогда не уточнял, на какую именно.
Мои губы скривились. Рукоять ножа в ладони толстая и влажная. Запах крови и боли наполняет ноздри, вместе с кайфом, который, как я знаю, исчезнет слишком быстро, как это всегда бывает.
Только когда тишина — единственный звук, сравнимый
Я не могу оторвать глаз от этого зрелища. Или, может быть, могу, но не хочу. Это слишком идеально — то, как его голова наклонена сильно далеко вправо. Небольшой красный обрубок на левой стороне его лица — все, что осталось от уха. Потеки алого переплетаются, стекая по телу, и крошечные капли окрашивают керамические плитки моей меткой.
Черт, это хорошо. Кто-то мог бы даже назвать это артистизмом. Я наклоняю голову, впитывая ужас, все еще запечатленный в напряженных линиях его лица. К тому моменту как я закончил с ним, его волосы стали намного седее, но это только придавало определенный шарм, которым я восхищался.
Ха… Он всегда думал, что создает эпические произведения искусства. Если это не эпично, то я не знаю, что это, черт возьми.
— Хочешь сфотографировать? — грубый голос Гриффа поворачивает мою голову вправо.
Его могучие плечи достаточно широки, чтобы заполнить весь дверной проем, в котором он стоит.
Он, конечно, ехидничает, но я почти улыбаюсь, обдумывая это. Обидно видеть, как годы тщательной подготовки исчезают так быстро, как и появились. Но нет. Мне не нужен трофей. Что мне нужно, так это мое чертово здравомыслие — то, в чем я не совсем уверен, что когда-либо обладал, и уж точно никогда не обрету, пока этот безжизненный кусок дерьма затуманивает мне обзор.
И вот так знакомые темные когти горечи впиваются в мою грудь и съедают кайф.
Фредерик Фергюсон. Пятьдесят шесть лет. Водитель автобуса начальной школы. Две бывшие жены, один взрослый ребенок, которого он не видел и с которым не разговаривал одиннадцать лет.
Я мысленно вычеркиваю его имя в своем списке. Потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы достать его, но это только потому, что мои руки были заняты номерами пять и тринадцать.
Уставившись на тело, прислонившееся к колонне, к которой оно привязано, я отталкиваюсь от стены.
— Сожги его.
Я не выхожу из комнаты, пока воздух не заволакивает дымом. Пепел и пыль, смерть и убийства. Некоторые пьют это как яд, пока это не убивает их, не оставляя ничего, кроме оболочки без души. Другие, такие как я, — и есть этот яд. Когда у тебя нет души, нет угрозы потерять ее. Когда нет угрозы, нечего бояться.
И без страха… твои возможности безграничны.
— Не суди о моей истории по главе, на которую ты наткнулся.