Сын шевалье
Шрифт:
— Я же сказал, завтра! — повторил он с нескрываемым раздражением. — Ступайте.
Это был приказ. Начальнику полиции ничего не оставалось, как подчиниться. С яростью в сердце он собрал своих людей и медленно, словно бы неохотно, удалился, бросив на Жеана Храброго угрожающий, мстительный взгляд.
Генрих повернулся тогда к Пралену, бесстрастно ожидавшему своей очереди.
— По какой причине оставили вы вверенный вам пост в Лувре? — спросил король.
— Сир, за мной явился господин де Ла Варен, утверждая, что против Его Величества готовится ночное
Только тут Генрих вспомнил о своем наперснике.
— В самом деле, — спросил он без всякого интереса, — куда девался Ла Варен?
— Я здесь, сир! — послышался жалобный голос откуда-то сбоку.
И король увидел в дымном свете факела, оставленного начальником полиции, окровавленное лицо маркиза.
Генрих IV не любил своего наперсника и еще меньше уважал его. Он был полезным орудием в любовных похождениях монарха и за труды свои получил щедрое вознаграждение — этого было вполне достаточно. О презрении короля свидетельствовали даже милости. Ла Варен был возведен в дворянское достоинство всего лишь несколько лет назад. Парламент, который должен был своим указом подтвердить волю государя, осмелился выразить почтительнейшее несогласие с этим решением, но король настаивал, и Парламенту пришлось смириться. Новоиспеченный маркиз особенно гордился тем, что король начертал ему герб собственной рукой. Но герб этот изображал пса в ошейнике, усыпанном лилиями, — по правде говоря, хвастаться здесь было нечем.
Вот почему Генриха нисколько не взволновало обезображенное шрамом лицо наперсника, и он воскликнул с притворным состраданием, почти не скрывая насмешки:
— Ах, дьявольщина! Бедный мой Ла Варен, тебя, похоже, огрели плетью!
— Это был предательский удар, сир, — прошипел маркиз, бледный не столько от боли, сколько от позора.
— Предательский или нет, но вот физиономию ты подставил зря. Тебе нельзя будет показываться на люди, по крайней мере, неделю или две. У того, с кем ты схлестнулся, тяжелая рука.
Ла Варен заметил, что король не спрашивает, кто именно нанес удар — стало быть, знает это, но не желает показывать. Сам маркиз также поостерегся назвать виновного и лишь проворчал, с нескрываемой ненавистью посмотрев на Жеана Храброго:
— Будьте покойны, сир, настанет день, когда я повстречаюсь с тем, кто это сделал, и, клянусь вам, моя рука окажется не легче… и от моего удара он уже не поднимется.
Жеан, глядевший на наперсника короля с презрительной улыбкой, повернулся к Пардальяну и сказал насмешливо:
— Экая хвастливая скотина!
— Тебе надо подлечиться, Ла Варен, — произнес Генрих с фальшивой жалостью. — Отправляйся немедленно к моему врачу Эроару и скажи ему, что я приказываю как можно быстрее вернуть тебе прежнюю представительность.
И, тут же обратившись к Пралену, распорядился:
— Возвращайтесь в Лувр, капитан.
Прален был безупречно вымуштрованным солдатом, привыкшим подчиняться без размышлений. Но сейчас он на какое-то мгновение замешкался и почтительно спросил:
— А как же вы, Ваше Величество?
— Ничего не опасайтесь, друг мой. Эти смелые
— В таком случае… я совершенно спокоен, сир. Вдвоем они стоят целой роты.
— Скажите лучше армии, Прален, и вы, пожалуй, не сильно ошибетесь, клянусь всеми чертями ада!
Отсалютовав королю, Прален глубоко поклонился двум храбрецам, которые бесстрастно приняли этот невероятный в устах монарха комплимент, а затем скомандовал своим гвардейцам:
— Шагом марш!
Король не проронил ни слова, пока вдали не затих грохот сапог. Окна в домах горожан, разбуженных шумом, закрывались одно за другим; улица, освещенная бледными лучами луны, вновь обрела покой и безмолвие.
— Теперь можем идти и мы, — весело сказал Генрих. — Клянусь Святой пятницей! Сегодня у меня будет истинно королевский эскорт, и я могу безбоязненно пройтись по моему славному городу.
— Сир, — произнес серьезно Пардальян, — мы оба, мой спутник и я, готовы исполнить любое распоряжение Вашего Величества.
— Гм! — заметил король не без лукавства. — При условии, что эти распоряжения вас устраивают!
Пользуясь темнотой, Пардальян позволил себе широко улыбнуться. А Генрих, кивнув Жеану, взял шевалье под руку, ибо имел привычку на кого-нибудь опираться при ходьбе. Они неторопливо двинулись по направлению к Лувру. Король, судя по всему, пребывал в превосходном расположении духа и наслаждался ночной прогулкой.
Ни единым словом не помянул он выходку молодого человека, шагавшего слева от него. Равным образом, не припомнил Пардальяну отказ подчиниться, выраженный в весьма резкой форме. Наконец, он обошел полным молчанием и схватку с лучниками. Все это словно бы выветрилось из его памяти, как будто ничего и не произошло. Он беседовал со своими спутниками в привычной фамильярной манере, много шутил и смеялся, но намерений своих не выдавал, сводя весь разговор к милым пустякам.
Дойдя до конца улицы, король машинально повернул назад, и они вновь прошли мимо дома Бертиль, направляясь теперь к улице Сент-Оноре.
Посреди улицы Арбр-Сек возвышался крест Трауар, возведенный в царствование Франциска I, примерно столетие назад. Мостовая была довольно узкой, и крест, как легко можно понять, затруднял движение. Жители подавали жалобы, но городским властям, глухим во все времена, понадобился еще век, чтобы прислушаться к ним. Крест перенесли на угол улиц Сент-Оноре и Арбр-Сек, где он стоит и доныне.
В тени этого креста затаились трое — сжимая в руке кинжалы и подобравшись для прыжка, они безмолвно поджидали короля и его спутников. Это были Эскаргас, Гренгай и Каркань, отчаянные головорезы, которых мы уже видели у дверей дома Жеана Храброго.
Король, как уже было сказано, опирался на руку шевалье де Пардальяна, шедшего справа, тогда как Жеан держался слева. Крест они стали обходить с правой стороны, и таким образом ближе всех к нему оказался юноша.
Король с Пардальяном, казалось, не заметили прижавшихся к каменной облицовке разбойников, а те, в свою очередь, не шелохнулись.