Сын счастья
Шрифт:
Вениамин надевал рубаху, когда между натянутым парусом и стеной показалось розовое лицо, обрамленное растрепавшимися золотистыми волосами. Широко открытые голубые глаза сверкали, как играющая в воде форель. Вениамин не мог оторвать глаз. Это длилось мгновение. Потом лицо покраснело и исчезло. Элсе Мария с Бьяркёйя!
— Смотри не сглазь там за парусом нашего паренька! — крикнул один из рыбаков.
— Я не знала… Меня прислали за зеленым мылом, — оправдывалась она.
Рыбаки засмеялись. У Вениамина было чувство, будто кто-то щекочет его, водя соломинкой
Она уже ушла. Но ее лицо светлой пеленой лежало на всем, на что падал его взгляд. Он стоял в дверях и пытался вызвать в памяти ее образ. Ему хотелось, чтобы она подошла к нему. Приникла, как одежда к телу. Как ветер. Хотя бы на миг.
Но этого никто не должен был видеть!
Вениамин явился на кухню к Олине и поразил ее привезенным ей подарком. Но пришел-то он туда ради Элсе Марии.
Она шинковала лук для печени. Деревянные башмаки были надеты у него на босу ногу. Он ввалился прямо с мороза. Она подняла на него прекрасные, полные слез глаза. Но слезы-то были вызваны луком.
Вениамин представил себе, как вел бы себя на его месте Андерс. Поэтому он расправил плечи, обнял Олине и преподнес ей сверток с тканью на платье. Склонившись к Олине, он мог без помех разглядывать девушку, которая шинковала лук. Красивая, округлая фигура. Красивее, чем он помнил. Вспоминал ли он за это время Элсе Марию? Трудно сказать. Его слишком долго не было дома. Тромсё. Лофотены… Теперь-то он, конечно, думал о ней.
Даже не покраснев, Вениамин беседовал с Олине.
— Это что же такое! — приговаривала она, разглаживая ткань обеими руками. — Спасибо тебе, Вениамин! Большое спасибо!
Он позволил ей обнять себя и услышал, что он на редкость добрый и заботливый мальчик. Элсе Марии полезно было это узнать.
— Я вижу, у тебя появилась помощница? — сказал он.
— Так это ж Элсе Мария, ты ее знаешь. Она будет жить у нас до осени. — Олине милостиво кивнула в сторону девушки.
Стараясь ничего не задеть своими деревянными башмаками, Вениамин подошел к Элсе Марии и поздоровался с ней за руку, как его когда-то учили здороваться с новой прислугой в доме. Рука у нее была холодная, влажная и пахла луком.
Золотистые волосы кудрявились на висках. Они были заплетены в две длинные косы, как и в тот раз, когда он вез ее в тележке по полю. Веснушек у нее стало меньше. Но свет, окружавший ее фигуру, был ярче, чем раньше. Такой могла бы быть хюльдра.
Вениамин стал так часто заглядывать на кухню, что это не укрылось от Олине. Она над ним не подтрунивала. Вовсе нет. В ее голосе звучало предостережение.
— Ты, Вениамин, мужчина, а не помощник кухарки, — прищурившись, сказала она через несколько дней. Ее зрачки сверлили его сквозь узкие щелки.
Вениамин пробовал держаться по-мужски и подмигивал Элсе Марии, когда Олине этого не видела. Но девушка не смела поднять
Он перестал приходить на кухню, однако подстерегал Элсе Марию, когда та шла в хлев или еще куда-нибудь. Мысли о ней могли озарить любой день, даже самый беспросветный.
Вениамин часто требовал, чтобы ему в комнату принесли то теплой воды, то полотенце, то еще чего-нибудь. Особенно когда знал, что все заняты и сделать это может только Элсе Мария. Точно нежное прикосновение, она появлялась в дверях. И исчезала, прежде чем он успевал поблагодарить ее. Однажды он быстро подскочил к ней и схватил за руку.
— Подожди, Элсе Мария! — задыхаясь, проговорил он и прикрыл дверь в коридор.
— У меня много работы! — Она тоже дышала с трудом.
— Что ты делаешь?
— Убираю южную комнату. С пароходом должен прибыть гость.
Она пахла морем и солнцем. Он прижал ее к дверной притолоке, потом обнял. Крепко, на случай если она попытается убежать.
Сперва она действительно хотела вырваться. Потом затихла. Он даже подумал: «Что же мне теперь делать?»
Оба тяжело дышали. Он поднял руку и погладил ее по щеке. Она вздохнула и переступила с ноги на ногу. И все время не спускала глаз с чего-то на противоположной стене.
— Давай встретимся вечером возле летнего хлева? — прошептал он наконец.
— Не могу.
— Почему? Ты же приходила туда раньше?
— Олине.
— Твои вечера принадлежат тебе, а не Олине. — Да, но…
И вдруг он сказал по-взрослому, даже не понимая, откуда к нему пришли эти слова:
— Но сама Олине, как и все остальное, принадлежит мне!
Элсе Мария уставилась на него:
— Значит, хозяевам Рейнснеса принадлежит и кухарка, и все-все?
— Конечно! — Он засмеялся, обращая все в шутку.
— Теперь уж я точно не посмею прийти к летнему хлеву! — Она вырвалась и захлопнула за собой дверь.
Вениамин постоянно подстерегал Элсе Марию. Не таясь помогал ей приносить воду или дрова.
Конечно, он помнил, что она только служанка, но это ничего не меняло. Он должен был добиться ее расположения.
Однажды Олине позвала его в буфетную. Она сидела на одном из обитых парчой кресел, которые стояли там, потому что пользовались ими только в исключительных случаях.
— Я все вижу и слышу, Вениамин, — сказала Олине. Он стоял у двери, не понимая, куда она клонит.
— Для меня не секрет, что ты Элсе Марии проходу не даешь.
Лучше было не возражать ей.
— Так вот, знай, я взяла на себя ответственность за эту девушку!
Ему оставалось только выслушать ее до конца.
— Ты уже взрослый, Вениамин. И знаешь, что мужчины готовы на многое, лишь бы проникнуть в комнату к служанкам. Почему, ты думаешь, никогда, если не считать бедняжки Стине, но то случилось много лет назад и в конторе при лавке… Почему, ты думаешь, прости мне, Господи, грехи мои тяжкие, в Рейнснесе никогда больше не случалось такого позора? А потому, что я всегда следила за порядком и сон у меня легче, чем у бабочки!