Сын отца своего
Шрифт:
Ермаков помолчал, пожал плечами. Она опять тихо засмеялась и стала рассказывать о летчике из эскадрильи, которой командовал ее отец. Закаленный холостяк этот летчик, а тут при первой же встрече предложил ей руку и сердце. «Я ему сказала, погулять, мол, еще хочу, а он мне: «Подожду, но только сильно не загуливай». Я с ним не встречаюсь, так он мне письма шлет, все спрашивает: не обижают ли на работе?.. И сегодня письмо прислал, свидание назначил, а я вот…»
Нечаянным, невольным движением Ермаков дотронулся до плеча девушки, и она качнулась к нему, коснулась щекой груди. Он стоял неловкий, смущенный, а она вдруг отстранилась. «Глупый ты. Думаешь, я жалкая? Я и гордой бываю,
Ермаков стоял потупясь. Скрипнула дверь подъезда… На втором этаже звякнули ключи, приглушенно хлопнула дверь, и над головой одиноко вспыхнуло окно.
Горячий хмель ударил в голову внезапно.
Ермаков вошел в подъезд, медленно поднялся на лестничную площадку второго этажа, воззрился на белую цифру «5» в черном стеклянном ромбике и вдруг представил: Полина стоит за дверью, в полутемном коридоре — ждет…
«Нет!» — сказал он себе и с грохотом сбежал по лестнице, забыв, что люди в доме спят…
На другой день он объявил себе благодарность за благоразумие, однако мысли его незаметно, невольно, как железные опилки к магниту, липли к событиям той ночи, к странному разговору, с нечаянному объятию, к двери с цифрой «5» в черном стеклянном ромбике.
В казарме солдаты ходили на цыпочках, и в мертвой тишине глухо раздавался из ротной канцелярии голос капитана Ордынцева. Игорь Линев, красный и злой, вывалился оттуда навстречу Ермакову, в сердцах бросил:
— Все из-за твоих штучек терпим. Выводишь командира из себя, а у нас чубы трещат. Не из-за этой же дурацкой веревки он нынче разошелся!
— Из-за какой веревки? Линев, остывая, объяснил…
Танкисты народ веселый, а то и озорной. Да и как не поозоровать в девятнадцать лет! С месяц назад поспорили первый ротный бегун Зайцев и любитель верховой езды Петриченко: кто быстрее — спринтер или наездник? У одного земляк в хозвзводе служит, через него добыли лошадку, что на прикухонном хозяйстве трудилась, пошли на стадион и там устроили бега под неистовое улюлюканье собравшихся болельщиков. С переменным успехом испробовали все короткие дистанции и уж пошли было на второй круг, чтоб выяснить отношения до конца, но тут на шум завернул командир хозвзвода. Увидел свою рыжуху в мыле, обиделся и взбесился: «Нашли соперничков! Кобыла-то, может, уж лет десять галопом не ходила, а Зайцеву что! Он каждую неделю кроссы бегает, не считая физзарядок и физподготовок». Пошел жаловаться к Ордынцеву и пригрозил: если что с лошадью случится, он напишет рапорт и потребует сделать начет на виновников. Павел Прохорович посмеялся, однако строго наказал спорщикам: впредь наперегонки с лошадьми не бегать… Сегодня, роясь в старом шкафу, Ордынцев вдруг нашел веревочный недоуздок, невесть откуда взявшийся. Уж не устраиваются ли в роте новые скачки?..
Вероятно, злополучная находка была лишь толчком к взрыву — Линев это уловил.
— Иди, иди, — торопил он Ермакова с откровенным злорадством. — Он ведь тебя ждет не дождется. Слышишь, как от нетерпения орет на старшину?
Ордынцев даже не глянул на вошедшего Ермакова. Потрясая недоуздком перед носом старшины, он с яростью чеканил слова:
— Уже днем спите, прапорщик?! Эскадрон на постой в казарме станет — не заметите! Стареете, Зарницын?! Забыли, для чего мы тут с вами?! Так я напомню: служить! Служить, а не спать! — Зарницын, невысокий полнеющий прапорщик, молча стоял навытяжку, лицо его выражало полное понимание собственной вины. — Идите! И подумайте, о чем мы тут беседовали!
Потом Ордынцев повернулся к Ермакову, выдвинул ящик стола, опасливо заглянул
— Жалуются на вас, Ермаков, — заговорил он неожиданно спокойно. — Что вы там устроили в общежитии?
— Тактический ящик с песком, товарищ капитан.
— Ящик? А кто разрешил?
— Разве на это требуется разрешение? Позавчера начальник штаба заходил, так даже одобрил. Вместе одну задачку решили.
Ордынцев посмотрел недоверчиво.
— Заведующая жалуется, между прочим, не начальнику штаба, а мне. Говорит, жилое помещение захламляете, отвечаете грубостью, когда вам замечание делают и просят убрать лишнее из комнаты. Вам что, в учебных классах мало ящиков?
— Я часто по вечерам дома работаю.
— «Работаю»! — Ордынцев вдруг резко выпрямился, откинувшись на спинку стула. Узкое горбоносое лицо его стало еще темнее. — Ответьте мне откровенно, Ермаков, вы что, диссертацию на моей роте готовите? Как тренировочные занятия — так у вас усложнения и дополнения. В прошлый раз на вождении, пользуясь моим отсутствием, поставили дополнительный ограничитель габаритов на участке повышенной скорости. Заставили людей осторожничать, оценку роте снизили. Теперь вот на стрельбе… На каком основании вы самоуправничаете?
— Я хочу, чтобы солдаты на занятиях воевать учились, а не просто нормативы выполнять. На партсобрании о чем говорили?..
— Я не спрашиваю вас, Ермаков, какую цель вы преследовали, самовольно усложняя упражнение. Я спрашиваю: на каком основании?
Ермаков вспомнил золотое молчание старшины и не ответил. Он считал себя правым: так не все ли равно, похвалят его или накажут?! Тем более что у Ордынцева свой взгляд на такие вещи, и не лейтенанту Ермакову разубеждать его.
Молчание Ермакова чуть-чуть смягчило Ордынцева. Он встал, подошел к окну, жестко поскрипывая сапогами. Опершись о подоконник, минуту смотрел на солдат, играющих в волейбол по другую сторону широкого плаца, прислушивался к ударам по мячу, восторженным и разочарованным крикам болельщиков.
— Наказать бы вас, Ермаков, за отсебятину, — сказал наконец капитан тоном человека, который только что был зол, но уже отмяк и готов забыть прошлое. — Ведь тот раз соседи пятерку привезли с танкодрома, а мы едва не схватили «удочку». Комбат ко мне: «В чем дело?» Что прикажете отвечать? Кого виноватить? Уж не вас ли?
Хорош ротный, которому командиры взводов оценки снижают!
Ермаков молчал.
— Садитесь! — приказал Ордынцев, ткнув рукой в стул. Лейтенант сел, сохраняя положение «смирно». Капитан вернулся к столу, опустился на свой стул и стал исподлобья разглядывать Ермакова, барабаня твердыми пальцами по толстому настольному стеклу.
— Умный вы парень, Ермаков. Боюсь, даже чересчур умный. И служба вроде мачехой вам не кажется. И высшее училище в активе. Не то что мой экстернат. Чего бы еще? Набирайся опыта, авторитет укрепляй, как говорят, во всех звеньях и инстанциях. Не высовывайся, где не следует. А вы что? Год в полку, и уже недоброжелателей завели. На разборе ротных учений в присутствии младших и старших позволяете себе оспаривать мнение начальника штаба. Как уж он там с вами задачки решает, не знаю… А выходка на полигоне? Помалкивали бы, когда самовольная глупость ваша роте боком вылезла. Так нет! В присутствии командующего подготовку наводчиков взялись хаять. Каково было слушать командиру полка и Степаняну, вы подумали? Вы с ними-то посоветовались, прежде чем критиканством заниматься? Я уж о себе не говорю, хотя с меня-то вам и начинать следовало бы. Вы что, нарочно роту ставите под удар?