Сын отца своего
Шрифт:
— На третьем направлении два экипажа подряд не выполнили упражнение. Наводчики утверждают: прицел плохо выверен, явно с большой ошибкой.
Юргин объяснял тоном школьника, позабывшего урок, и это не понравилось Тулупову, но, не склонный составлять о людях заключения по мгновенным симпатиям и антипатиям, подумал: «Может, он к новому положению еще не привык? Ничего, почувствует вес полковничьих погон, станет уверенней». А вслух сказал:
— Так вы считаете, все дело в прицеле?
Юргин неопределенно пожал плечами.
— Ну а случись неувязка перед атакой, что
Тулупов вошел в помещение вышки, легко взбежал по деревянной лестнице. Пока сзади медленно скрипели ступени под сапогами Степаняна, он поздоровался с руководителем стрельбы капитаном Ордынцевым и молодым высоким офицером — дежурным.
Ордынцев стоял навытяжку около пульта управления мишенями. Лицо его, обветренное, в твердых складках, казалось каменным, и лишь на жилистой шее нервно двигался кадык.
— Чего резину тянете? — резко спросил Степанян. — Сказано: продолжайте стрельбу!
Тулупов посмотрел на Степаняна, потом на Ордынцева. По годам они почти ровесники. Командующий знал: Ордынцеву уже недолго оставаться в строю, и собирался приехать на проводы. Не часто кадровые офицеры уходят в запас командирами рот, и люди эти в своем роде особенные: в армии трудно найти должность хлопотливее, чем должность ротного командира. Отчасти Ордынцеву не повезло: он начинал службу в те годы, когда отдать десять лет взводу и столько же роте считалось явлением обычным. И все же ровесники Ордынцева далеко опередили его. Еще по совместной службе в другом округе Тулупов слышал, как говорили об Ордынцеве в кадрах: лучше иметь отличного командира роты, чем посредственного комбата, который может стать однажды плохим командиром полка. И Тулупов с этим соглашался: Ордынцев, казалось, рожден быть исполнителем.
И все же Тулупов уважал Ордынцева, уважал за то, что капитан честно тянул свою лямку, никто из старших не слышал, чтобы он сетовал на невезение или предвзятость начальников. Может, и плохо, что он вроде и не мечтает стать комбатом, но на своем месте Ордынцев был хорош.
— Разрешите продолжать, товарищ генерал-полковник? — медленно, с достоинством спросил Ордынцев.
Степанян безнадежно махнул рукой и занялся биноклем. Тулупов кивнул капитану, потом присел к дальномеру, щурясь, принялся настраивать окуляры.
И серая строгая вышка, и знаки рубежей, и танки, выстроенные в линию, и фигуры солдат в темных куртках, и терпкие запахи сухой земли, горючего и железа — все на полигоне было знакомо Тулупову, дорого его сердцу. Здесь он чувствовал себя лучше, чем в просторном кабинете с мягким ковром, полированной мебелью, робкими или требовательными звонками телефонов. Тулупов помнил себя взводным и ротным командиром, знал: присутствие высокого начальства не может пройти для танкистов неощутимо, однако был уверен — справятся с первым волнением, и все вернется в привычную колею. Сам-то он при старших начальниках лишь воодушевлялся, чувствовал дерзостное желание отличиться, становился решительней и удачливей. Если есть тут такие же, при генерале, они, пожалуй, лучшим образом выйдут из огорчительной ситуации с
— К бою! — громыхнуло в раструбах усилителей. Танкисты бросились к машинам, легко, будто тела их лишились веса, взлетели на броню и нырнули в люки. Опустились длинные стволы пушек, и танки, за минуту до того сонные с виду, вдруг набычились, стали угрюмее, приземистее, они словно потяжелели. Враз стрельнули дымом выхлопные трубы, враз напряглись гусеничные ленты, враз все три машины сорвались с исходного рубежа, наращивая скорость. И орудия их грохнули почти одновременно, но если ближние два экипажа сразу положили цели, то третьему, дальнему, пришлось слать в мишень снаряд за снарядом, а она так и ускользнула за маску целехонькой. За пулеметными целями на третьем направлении можно было не следить — преврати их теперь наводчик даже в мелкое сито, это все равно ничего бы не измелило: самая опасная, пушечная цель осталась непораженной.
— Эх! И мой срезался, — услышал генерал за спиной приглушенное восклицание и догадался, что вырвалось оно у красивого офицера с повязкой дежурного.
— М-да, — сердито проворчал Степанян, и тотчас деревянный настил площадки заскрипел под его тяжелыми шагами.
— Кто готовил машины к стрельбе? — спросил Тулупов.
— Лейтенант Ермаков, товарищ командующий, — мгновенно отозвался молодой офицер.
Тулупов поморщился:
— У меня есть звание, товарищ старший лейтенант.
Тулупов не любил, когда его именовали «товарищ командующий», как бы отделяя от других подчиненных ему генералов. И все же он вряд ли бы сделал замечание, не улови в голосе дежурного торопливое желание отвести возможную угрозу от самого себя и присутствующих на вышке.
Старший лейтенант Линев виновато покраснел. Ордынцев окатил его ледяным взглядом, осведомился:
— Прикажете вызвать, товарищ генерал-полковник?
— Да, пожалуй, — кивнул Тулупов, хотя вызывать никого не собирался и согласился теперь лишь ради возможности познакомиться с одним из молодых офицеров, который служил в подчиненных ему войсках.
В ответ на громовой зов усилителей к вышке бегом кинулся танкист в черной летней куртке. По лестнице дробно простучали сапоги, и на площадке возник он сам; ремень и портупея стягивали его фигуру так, что она казалась отлитой из темного металла, черный нимб шлемофона оттенял бледноватое, едва тронутое загаром лицо, а брови и ресницы были отбелены солнцем, и потому глаза казались неправдоподобно синими.
Ладонь у лейтенанта была маленькая, но такая сильная, что Тулупов, усмехнувшись, спросил:
— Какой у вас разряд?
— Первый. По многоборью.
— Ого! Значит, в тире вы бьете точнее, чем на полигоне?
— Не понимаю, товарищ генерал-полковник. — Лейтенант смотрел по-прежнему твердо, и спокойный взгляд его, видимо, вывел полковника Степаняна из состояния внешнего равновесия.
— «Не понимаю»! Ишь какой недогадливый! Кто выверял прицелы и пристреливал пулеметы?
Лейтенант смутился, но лишь на мгновение.
— Дело не в пристрелке и выверке, а в беспомощности некоторых наводчиков, товарищ полковник.