Чтение онлайн

На негнущихся ногах я пошла за ними.

Остановилась у охранника.

— Вы можете остановить драку? — Крикнула.

— Не имею права покидать зал. — Ответил он, не глядя.

Лестница показалась длиннее и уже, чем обычно.

— Вы можете разнять дерущихся? — Спросила у рамки.

Меня смерили одновременно заинтересованным и безразличным взглядом. Если бы ноги не подгибались от страха, я бы уже вышла. Доставая на ходу кошелек, выгребла все что есть, кроме одной сторублевой бумажки. Протянула охраннику.

— Пожалуйста.

Я

уже не смотрела на него. Я шла к массивной деревянной двери. Рамка пищала, будто я прихватила с собой барную стойку.

Они недалеко от выхода. На улице так тихо и тепло, что я не верю в то, что вижу. Кажется, это кино. Другой мир. Они такие разные в свете фонаря. Это Шрек и Осел… Посчитавший себя вправе отстаивать меня у кого-то…

Они вцепляются друг в друга, я вижу спину Олега. Он не вмешивается. За моей спиной захлопывается дверь. Потом еще один хлопок.

Даже, если у него не было выхода…

Я слышу удар и вздрагиваю, отводя взгляд. Роняя на пол вилок капусты, я слышала тот же звук. Мимо проходят, слишком медленно, слишком неторопливо, два охранника. Виснут на плечах Андрея. Олег, будто балерина, плывет к Лешке. Только когда он, словно детеныш-коала, повисает у него на спине, я вижу кровь. И начинаю смеяться.

Сначала тихо.

Потом громче, громче. В животе животный страх сменяется тянущей болью. Все возвращается… Мужики тоже… Они тоже стареют и кровоточат.

Я ржу.

Я сижу на корточках, потому что желудок сдался. Он перестал ныть. Он начал орать. Слезы текут по щекам. Но я не могу остановиться.

Они утихают. Смотрят на меня. А я сижу на коленях, вжимаю сумку в живот и реву и смеюсь одновременно.

Идиоты…

Какие же идиоты.

Надо найти аптеку «24 часа». Любой антацид. Сотки хватит на пяток пакетиков фосфата алюминия и обезболивающее. Надо найти аптеку…

Не отнимая от себя твердого края сумки, врезающегося в желудок, я поднимаюсь. Метро рядом. И за это тоже я люблю Винстрим…

— Лида.

Я не знаю, что происходит сзади. Мне все равно.

Лешка догоняет через четверть минуты.

— Что с тобой?

Мне плохо. И каждый день, день за днем я делаю так, чтобы стало еще хуже…

— Лида, что с тобой?

Я морщусь и оборачиваюсь. Я не хочу с тобой говорить. Для этого придется разжать зубы.

Вижу аптеку. Иду к ней. Лешка волочится, как на привязи. Он не понимает. Мне все равно. Прямо у прилавка надрываю левомицитин. Прошу стакан воды. Вспоминаю, что пила. Прошу баралгин. Надрываю его. Запиваю. Сразу за ним — фосфат алюминия. Выйдя из аптеки, сажусь на ступеньки и сжимаюсь в комок.

Все…

Завтра начну блевать овсянкой.

Вряд ли я осознанно могу сказать, что помню этот вечер целиком. Он спрашивал, зачем я пью при гастрите. Почему я довожу себя

до такого состояния. Спрашивал такие банальные вещи, что хотелось смеяться. Я сидела и ждала, пока боль чуть уймется, чтобы вернуться в общагу. Я не могла ответить ему на эти вопросы.

Заглотнув вчера левомецитин я проснулась бы в красных пятнах. Они сошли бы еще до сдачи первого зачета. Но никакая реакция не ограничивается внешними признаками. Я предпочитаю контролируемый спуск.

Анька смотрела на меня как на будильник.

— Ты ходила.

Отведя взгляд, я кивнула. Спасибо.

Это еще одна особенность моего организма. Я сомнамбула. Я старый добрый лунатик.

И я не хочу об этом говорить. И не хочу об этом думать…

Позже она расскажет, что я делала. Но сейчас, она знала, я не хочу этого слышать.

Вернув взгляд к Аньке, я смотрела, как она поднимается. Одевается.

Я боялась увидеть на ней следы своей возможной агрессии. Она одна знала об этом. Она не говорила даже Максу. В большинстве случаев у нее получалось удерживать меня в комнате. Иногда ей доставалось. Но она молчала…

Она просыпается от любого шороха, который я произвожу во сне или наяву. Она просыпается и смотрит на меня, пытаясь понять: в себе я или нет. Потому ее взгляд всегда испуган. Я научила ее просыпаться в страхе…

Мы стояли на остановке. Анька курила. Я вдыхала ее пошлый никотин и старомодный ментол. И смолы. И ее горечь в словах. Я вдыхала и думала о том, что отдала все деньги охранникам. Чтобы они вмешались.

Наверно, я выкупила себя у Лешки.

И он не узнает, как дешево я себе обошлась. И как дорого стоил один его поцелуй.

Кивнув на сигарету Аньки, я протянула два пальца. Анька вскинула брови и выдохнула густой белый дым.

— Чего это ты?

Кашляя от ворвавшегося в легкие дыма, я не могла ей ответить. Почему я не привыкла к нему, вдыхая день за днем то, что она выдыхала? В голову ударил самый натуральный дурман. Во рту стало горько. Я пошатнулась и поморщилась. Анька наблюдала с усмешкой. Вынула сигарету у меня из пальцев и вздохнула, давя ее об урну.

Впереди был еще один зачет.

— … Девчонки! — Галька и ее голосовая судорога. — … там такое! — Она будто задыхается перед каждой фразой. — …Он его убьет…Дай закурить…Ань.

Я оборачиваюсь туда, куда все еще указывает худющая Галкина рука. Она в белой рубашке, и кисть кажется землисто-коричневой на фоне манжеты.

— Кто и кого? — С ленивой желчью спрашивает Анька, открывая пачку сигарет. Она сдала экзамен по философии на удовлетворительно и это ее не удовлетворяло.

— …Урода…Я не знаю…дылду.

Кинув взгляд на Аньку, я пошла к калитке.

Меня это не касается. Его постоянно кто-то бьет. Но возможно, Дрону нужно спустить пары после вчерашнего. И он нашел на ком отыграться. И тогда… Если так…